Часть 1
Сообщение пришло в среду, в половине девятого.
Анна как раз собиралась выключать свет на кухне – последний глоток чая, уже остывшего, уже без вкуса, – когда экран телефона загорелся синим.
«Аня, мне нужно тебя увидеть. Завтра. Я уезжаю в субботу. Пожалуйста».
Лена.
Она держала телефон двумя руками – так держат чашку, которую страшно уронить. В прошлый раз Лена писала ей больше года назад. Короткое «с днём рождения», на которое Анна ответила через сутки, через силу, одним словом: «Спасибо». Потом – ничего. Три года назад они перестали быть подругами. Три года назад они перестали вообще.
Анна положила телефон экраном вниз. Подошла к окну. Во дворе под фонарём женщина в светлой куртке выгуливала маленькую собаку – собака упиралась, не хотела идти в лужу, женщина терпеливо ждала. Ноябрь в этом году был какой-то размытый, без холода, без снега, только вода и вода, как будто город всё не мог решить, зима уже или ещё нет.
Уезжает. Куда. Зачем «пожалуйста». Лена никогда не говорила «пожалуйста» – это было не её слово. Лена говорила: «Давай сегодня встретимся, у тебя всё равно ничего нет», «Ты чего такая скучная, поехали», «Не вздумай отказываться». Она знала, что Анна не умеет отказываться.
Анна вернулась к столу, взяла телефон. Набрала ответ тремя пальцами, как будто на ощупь.
«Приходи в двенадцать. Я буду дома».
Отправила – и сразу же пожалела. Но удалить сообщение, которое уже дошло, было нельзя.
---
Лена пришла в двенадцать ноль пять.
Анна услышала лифт, шаги по площадке, паузу перед дверью – и вдруг поняла, что за эти три года она сто раз представляла этот момент. В разных сценариях. В одном она открывала и била Лену по лицу. В другом – просто не открывала. В третьем – открывала, молча впускала, наливала чай, а Лена сидела и плакала, и всё было объяснено. Последний сценарий был самым глупым, и именно в нём Анна нуждалась больше всего.
Она открыла дверь.
– Привет, – сказала Лена.
Она была другая. Не то чтобы похудевшая – просто вся стянутая внутрь, как будто кто-то подтянул все её черты ближе к кости. Короткая стрижка, которой у неё никогда не было. Серое пальто не по размеру. И глаза – глаза не как у Лены. У Лены всегда глаза сверкали, даже когда она злилась. Сейчас они были тусклые, как окно после дождя.
– Проходи.
Анна отступила в коридор. Лена вошла, сняла пальто, повесила на крючок – на тот же крючок, куда всегда вешала раньше, по привычке, как будто трёх лет не было. Анна заметила это и ничего не сказала.
На кухне Лена села на своё место – у окна, спиной к холодильнику. Анна поставила чайник. Руки двигались сами, как делают руки, когда человек хочет, чтобы хоть что-то было обычным.
– Ты в Германию уезжаешь? – спросила Анна, не оборачиваясь.
– Откуда ты...
– Мама твоя месяц назад встретила моего брата в аптеке. Сказала – в Мюнхен.
– Да. В Мюнхен.
– Лечиться?
– Да.
Анна поставила две чашки. Подумала – одну секунду – и достала третью, ту, керамическую, в которой когда-то всегда пила Лена. Зелёную, с отколотым краем. Поставила её перед Леной. Лена посмотрела на чашку и вдруг, быстро, коротко провела пальцами по краю – проверила, тот же ли скол.
– Тот же, – сказала Анна.
– Да.
Чайник щёлкнул.
– Расскажешь – что? – спросила Анна.
Лена молчала. Смотрела на свои руки. Руки у неё всегда были красивые – длинные пальцы, ровные ногти без лака. Сейчас ногти были короткие, обкусанные, и одно кольцо – тонкое, серебряное, не её – крутилось вокруг безымянного пальца. Она крутила его, не замечая.
– Аня, я должна тебе сказать одну вещь.
– Говори.
– Ты не будешь меня перебивать? Я не смогу дважды.
– Не буду.
Лена подняла глаза. И Анна вдруг поняла – за одну секунду, до всяких слов, – что сейчас будет что-то, после чего эти три года надо будет пересчитать заново. Как деньги, которые, оказывается, всё это время лежали в другой валюте.
---
Три года назад это было в апреле.
Анна помнила даже день – семнадцатое. Она помнила, потому что утром того дня Сергей сказал: «У меня в четверг вечером клиент, я поздно». А в среду, то есть именно семнадцатого, в четверг ещё только собирался быть, – Лена позвонила и спросила: «Ты где сейчас? Поехали в „Веранду“, мне надо с тобой посоветоваться по одной работе. Только ненадолго».
Анна не хотела ехать. Она устала, у неё был плохой день – автор вернул правки в три часа ночи, с обидами, с капслоком, – и всё, чего она хотела, это лечь. Но Лена повторила: «Давай, ну что ты», – и Анна поехала. Потому что Лена всегда так с ней разговаривала. С самого пятого класса. «Давай, ну что ты».
В «Веранде» Лена посадила её за столик у окна – у самого окна, спиной к залу.
– Ты сядь сюда, мне надо, чтобы ты смотрела на улицу, – сказала Лена. – Я хочу тебе показать один дом напротив. Заказчики просили похоже.
Это было нелепо. Лена не работала с домами. Лена вообще работала бухгалтером. Но Анна тогда не обратила внимания – она была уставшая, она хотела чай.
Они сидели минут двадцать. Лена говорила очень много, как будто заговаривала – про ремонт у матери, про кота, про какую-то поездку. Анна кивала, смотрела на улицу, на серый апрельский дом напротив, и думала, что надо всё-таки лечь сегодня пораньше.
А потом Лена вдруг сказала – очень буднично, почти нежно:
– Ань, обернись.
Анна обернулась.
За столиком в глубине зала сидел Сергей. Её Сергей, её муж десять лет, – с женщиной, которую Анна не знала. Женщина смеялась. Сергей наклонился к ней через стол и что-то говорил тихо, очень близко. Рука женщины лежала на скатерти у самой его руки.
Анна смотрела секунд пять. Может, десять. Потом медленно повернулась обратно к окну.
– Аня, – сказала Лена. – Ты видела?
– Да.
– Я не знала, как тебе сказать. Я подумала – лучше сама.
– Да.
– Может, это не то, что ты думаешь.
– Может.
Лена ещё что-то говорила. Анна не помнила что. Она помнила только, что когда они вышли на улицу, Лена крепко обняла её и сказала: «Что бы ты ни решила, я с тобой». И это «я с тобой» Анна потом несколько недель крутила в голове – как единственное, за что можно было ухватиться.
---
С Сергеем она тогда не поговорила.
Это было, наверное, главной её ошибкой – потом, когда уже можно было разобрать всё на куски и посмотреть, где было первое неверное движение, Анна всегда возвращалась к этому. Она не поговорила. Она не спросила. Она пришла домой, увидела, как он ест на кухне разогретые макароны, как подкладывает себе ещё, как говорит: «У тебя автор опять капризничает?» – и почувствовала, что если откроет рот, то у неё разобьётся голос.
Значит, лучше не открывать.
Она легла спать. Он пришёл, лёг рядом, положил руку на её плечо – обычным жестом, на десятом году брака, – и Анна лежала, глядя в темноту, и думала: вот эта рука только что гладила чужую женщину. Или не гладила. Или гладила. Она не знала. И от этого «не знала» у неё внутри всё медленно каменело.
Прошла неделя.
Потом ещё одна.
Сергей ничего не заметил. Это было самое унизительное. Он приходил, ел, рассказывал про работу, ложился. Как будто не было никакой «Веранды», никакой женщины, никакого столика в глубине зала.
На третью неделю Анна позвонила Максиму.
---
Максим был её бывший коллега – редактор из соседнего отдела, они работали вместе года четыре, он давно на неё заглядывался, и все об этом знали, в том числе Сергей, и все над этим беззлобно шутили, в том числе Сергей. «Максим твой опять букет на стол поставил», – говорил Сергей и смеялся. Максиму было сорок, он был неплохо разведён, он писал хорошие книги и плохие стихи, и Анна всегда относилась к нему с тем лёгким, безопасным теплом, которое женщина позволяет себе к мужчине, в которого она точно не влюбится.
Она позвонила ему в среду. В восемь вечера. Сергей был «у клиента».
– Макс, ты дома?
– Аня? Да.
– Можно я приеду?
Он молчал долго. Три секунды, четыре. Он был умный, он сразу всё понял – по голосу.
– Приезжай.
Ей до сих пор было стыдно вспоминать, как она ехала в такси. Не потому что она ехала – а потому что она всю дорогу думала не о Сергее, не о той женщине, а о том, правильно ли она накрасилась. Как будто это имело значение. Как будто она на свидание.
У Максима была небольшая квартира, две комнаты, много книг, и пахло кофе. Он открыл дверь и сразу же сказал:
– Аня, подумай ещё раз. Ты уверена?
– Уверена.
– Это не из-за меня, да?
– Нет.
– Тогда, может, не надо.
– Надо.
Она вошла. Он закрыл дверь.
Она не помнила потом почти ничего – только одну деталь, которая почему-то застряла навсегда: у Максима на подоконнике стояла чашка с недопитым кофе, и в кофе плавала муха. Маленькая, чёрная, уже не живая. И Анна всё время, пока они были вместе, думала про эту муху. Думала – надо сказать ему, чтобы вылил. Думала – он, наверное, не заметил, у него хороший свет, но подоконник в тени. Думала – я сейчас ухожу с этим человеком в спальню, а чашка с мухой останется здесь, и завтра утром он её увидит и вспомнит, что я была. Я буду мухой в его кофе.
Потом она оделась. Максим сидел на кровати, спиной к ней, и смотрел в стену.
– Не звони мне больше, – сказал он. – Пожалуйста.
– Не буду.
– Если твой муж что-то тебе сделал – разведись. Не делай вот это.
– Я уже сделала.
Она уехала. Дома Сергей уже спал. Она легла рядом – не умылась, даже зубы не почистила, ей было всё равно – и лежала, и впервые за три недели ей было не больно. Ей было пусто. И эта пустота казалась ей тогда облегчением.
Она думала: ну вот. Теперь мы квиты.
Он ведь не узнает.
А я – буду знать. И мне этого хватит.
Это была вторая её ошибка. Может быть, главная.
---
– Аня, – сказала Лена на кухне, через три года и семь месяцев после того апрельского вечера в «Веранде». – Аня, в тот день, в ресторане...
Она замолчала. Подняла свою зелёную чашку, поднесла к губам – и поставила обратно, не отпив.
– Там ничего не было.
Анна не поняла. Вернее – поняла, но в ту же секунду решила, что поняла неправильно.
– Что?
– Там ничего не было. Между Сергеем и той женщиной. И между Сергеем и кем бы то ни было ещё. Он тебе не изменял, Ань.
– Лена.
– Подожди. Дай я скажу.
Её пальцы крутили серебряное кольцо – быстро, мелко, как крутят чётки в плохую минуту.
– Та женщина за столиком – это была его коллега. Архитектор. Они делали общий проект, какой-то загородный дом. Они встретились там обсудить чертежи. Он мне сам сказал – за две недели до этого. Жаловался, что она нудная и задерживает работу.
– Откуда ты знаешь, что он тебе сказал...
– Я спросила у него, – сказала Лена. – Я специально у него спросила. Я сказала: «Серёжа, а ты не мог бы в четверг после работы заскочить в „Веранду“, там хороший кондитер, я хочу Ане к дню рождения заказать торт, но мне одной стыдно, пойдём вместе, ты поможешь выбрать». А он сказал: «У меня в четверг встреча с Маргаритой Павловной как раз там, это удобно, я после неё останусь, подожди меня, ты как раз подъедешь – мы вместе выберем торт для Ани».
Анна сидела очень прямо. Спина её не касалась стула.
День рождения у неё был в мае. Через три недели после того вечера.
– Ты знала, что он там будет, – сказала Анна. Голос её был ровный. Она удивилась, какой у неё ровный голос.
– Знала.
– Ты специально привезла меня туда.
– Да.
– Ты посадила меня спиной к нему.
– Да.
– И подождала, пока он наклонится.
– Да.
– Лена.
– Я не думала, что ты так далеко зайдёшь, – быстро сказала Лена. – Я думала – ты устроишь скандал, поссоритесь, он объяснится, помиритесь через неделю. Я думала – мне станет легче. Мне было плохо, Ань. Мне было всё время плохо смотреть на вас. Ты не понимаешь, как это – когда у тебя ничего, а у подруги всё.
– У меня.
– У тебя.
– У меня всё, – повторила Анна.
Она посмотрела на свою кухню. Одна чашка. Вторая – только потому, что пришла Лена. Холодильник, на котором ещё висит магнит «Сергей и Аня, Прага, 2019», потому что у Анны не хватило духу его снять. Одинокий стул с его стороны стола – тот, на котором теперь никто не сидит.
– У меня всё, – сказала она ещё раз, тише.
И засмеялась.
Смех был короткий, неудобный, – как кашель.
---
– Аня. Я понимаю, что ты сейчас...
– Ты не понимаешь.
– Я пришла сказать. Я умираю, Ань. У меня четвёртая стадия. Мюнхен – это последнее, что можно попробовать. Я, скорее всего, не вернусь. И я не могу уехать, не сказав тебе. Я три года несу это. Я думала – смогу. Не смогла.
Анна смотрела на неё. На эту короткую стрижку, на тусклые глаза, на серое пальто, висящее в коридоре, – и впервые за весь разговор увидела её не как Лену-сделавшую, а как Лену-которая-вот.
И ей не стало её жалко.
Это было самое страшное – что ей не стало жалко.
– Уходи, – сказала Анна.
– Аня.
– Уходи, Лена.
Лена поднялась. Медленно, как поднимается человек, у которого болит в боку. Пошла в коридор. Надела пальто – долго, неловко, попадая не в тот рукав.
У двери она обернулась.
– Я понимаю, что прощения не прошу. Я просто – чтобы ты знала правду.
– Зачем?
– Чтобы ты не думала, что он тебя не любил.
Дверь закрылась.
Анна постояла в коридоре минуту, может, две. Потом вернулась на кухню. Села на своё место. Перед ней стояли две чашки – её и Ленина, зелёная, с отколотым краем. Ленина была почти полная.
Анна взяла её двумя руками и медленно, очень медленно вылила чай в раковину.
Чашку не выбросила. Поставила обратно на стол.
---
Конец Части 1
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: