Рассказ "Грешница - 2. Право на любовь"
Книга 1
Книга 2, Глава 60
Анна Ивановна стояла у плиты, и колени её дрожали так, что кухня перед глазами ходила ходуном. Всё в ней от злости тряслось и кипело – как суп на огне, который она варила. А душа, выжженная дотла и почерневшая от измучивших её мыслей, не знала покоя ни днём, ни ночью. Будто не замечая Семена и маленького внука Артёмку, Анна хваталась то за нож, то за половник, движения её были резкими, нервными, будто она воевала с невидимым врагом. Крышка кастрюли с дребезгом отлетела в сторону, брызги кипятка обожгли руку, но она даже не почувствовала боли – только сильнее сжала зубы и швырнула крышку в раковину.
Казалось, всё вокруг было против неё. Луковица выскользнул из мокрых пальцев и покатилась по столу. Она схватила её и с такой силой вонзила нож, что лезвие с хрустом врезалось в доску. Лук резался крупными, неровными кусками – ей было всё равно. Она не готовила – она вымещала злость на продуктах, на посуде, на самом воздухе, который, казалось, давил на неё со всех сторон.
Под ногами вертелся рыжий кот Васька. Он привык крутиться у плиты, надеясь на подачку, но сегодня его надежды обернулись обидой. Анна Ивановна, не глядя, двинула его ногой – не сильно, но зло, с отвращением. Кот мяукнул, прижал уши и шмыгнул под стол, откуда смотрел на неё янтарными, обиженными глазами.
– Пропади ты пропадом, окаянный! – крикнула она вслед. – Всё под ногами путаешься, прохода от тебя нет!
Сковорода с грохотом полетела в мойку. Анна Ивановна схватилась за край стола, тяжело дыша. Сердце колотилось неистово, руки дрожали. Она чувствовала, что ещё немного – и она разобьёт что-нибудь вдребезги, просто чтобы услышать звон и почувствовать, хоть какое-то облегчение.
Нервы были натянуты до предела. Каждая мелочь выводила из себя: тиканье часов на стене, свет, падающий из окна, весёлые голоса за спиной. Она хотела кричать, рвать, бить – но вместо этого продолжала стоять у плиты, потому что надо было кормить внука, потому что жизнь продолжалась, потому что никто не отменял обед из-за того, что у неё разрывается душа.
***
Семён Петрович сидел в углу на табурете, придерживая на коленях маленького Артёмку – внука Анны, сына её покойной дочери Кати. Мальчик возил машинкой по краю стола и не обращал внимания на нервничающую бабушку. А Семён смотрел на сожительницу и качал головой – медленно, грустно, будто видел её впервые.
– Ань, – сказал он негромко. – Ну что с тобой? Ты сама не своя сегодня. Весь дом уже на ушах стоит.
Анна Ивановна резко обернулась, сжимая в руке кухонное полотенце. Глаза её горели, щёки пылали.
– Не лезь ко мне в душу, Семён! – крикнула она так, что Артёмка вздрогнул и поднял на неё испуганные глаза. – Сиди и молчи! Ты мужик, тебе не понять!
– Ань, но я же хочу помочь, – мягко возразил он. – Вижу, что ты места себе не находишь. Скажи, что стряслось.
Анна швырнула полотенце на стол, повернулась к нему лицом, и Семён увидел, что по щекам её текут слёзы – не от лука, а от злости, горькой и бессильной.
– Не могу я найти себе покоя, – выдохнула она, и голос её сорвался. – С того дня, как Егор женился на этой... на этой твари! На Дарье!
Она выплюнула это имя, будто ругательство.
– Змея подколодная! Разлучница! Она Егора окрутила, доченьку мою, Катюшу, сгубила, а теперь ходит по деревне довольная, искрами радость из глаз сыплет! Чтоб ей пусто было!
Семён попытался вставить слово, но Анна уже не могла остановиться. Она схватилась за край стола, пальцы её побелели от напряжения.
– Катя моя, кровиночка моя, – зарыдала она, опуская голову. – Она бы жила сейчас, радовалась, внуков бы мне ещё нарожала. А эта... эта Дарья её с Егором разлучила! Он бы Катю не бросил никогда, если б не она!
– Анна, побойся Бога, – тихо сказал Семён. – Катя умерла от руки какого-то изверга, кроме него никто в этом не виноват.
– В Дарьином доме Катю убили, значит, она виновата! – выкрикнула Анна, выпрямляясь. Глаза её были сухими и бешеными. – Я ей желаю... желаю, чтоб она сдохла! Слышишь? Чтоб земля под ней горела! Чтоб дети её не знали материнской ласки!
Она перевела дух, и голос её стал тише, но от этого ещё страшнее.
– Я слышала, бабы судачили, что она вроде бы беременная. Так вот, – Анна Ивановна понизила голос до шёпота, глядя куда-то сквозь Семёна, – пусть она дитя не выносит. А если родится – пусть калекой будет. Пусть всю жизнь мучается, как я мучаюсь.
– Замолчи! – Семён Петрович резко поднялся, прижимая к себе Артёмку. Мальчик испуганно притих, вцепившись в его рубашку. – Замолчи, Анна! Ты что такое говоришь?! Ты же сама мать, ты же бабушка! Как у тебя язык поворачивается такое желать?!
Анна Ивановна подошла к нему вплотную, ткнула пальцем в грудь.
– А ты не смей меня учить, Семён! Вы все мужики одинаковы! И ты хорош, и Егор этот, и Гладышев – подлец!
Семён побледнел.
– К-к-акой Гладышев?
– А такой! – Анна махнула рукой в сторону Артёмки, который спрятал лицо в плече Семёна. – Отец его родной – Сергей Гладышев, чтоб ему ни дна ни покрышки! То ли юрист он, то ли нотариус, в городе с ним Катя встречалась. Он и есть – папаша Артёмкин. Предатель подлый…
Семён слушал, чувствуя, как холод ползёт по спине.
– Он, как узнал, что Катя беременна, – продолжала Анна, – бросил её, как щенка. Даже не позвонил больше. Потом сюда приезжал, уже перед родами, но только не к Катюше, а к этой же Дарье клинья подбивал. Она, потаскушка городская, всех с ума свела. У неё Катя случайно столкнулась с ним. Ну, Гладышев и смылся снова. Ирод!
Семён Петрович стоял, не в силах пошевелиться. Губы его дрожали. Он смотрел на Анну, и в глазах его застыло осознание – страшное, неотвратимое.
– Ань... – выдохнул он. – Сергей Гладышев... Серёжа… это мой пасынок. Сын моей бывшей жены. Я с малолетства его воспитывал. Любил как своего…
Анна Ивановна замерла. Рука её, только что указывавшая в сторону внука, медленно опустилась. Она смотрела на Семёна, и в глазах её сначала мелькнуло непонимание, потом – ужас, а потом – ледяная, обжигающая ярость.
– Что? – переспросила она шёпотом. – Что ты сказал?
– Гладышев – сын моей первой жены, – повторил Семён, едва ворочая языком. – Он приходится мне пасынком, я воспитывал его, как родного...
Он не договорил. Анна Ивановна всплеснула руками, и в этом жесте было столько отчаяния и гнева, что Артёмка всхлипнул и спрятал лицо в рубашку деда.
– Знала бы я, что он твой пасынок, на порог бы тебя не пустила! – закричала Анна так, что стёкла в окнах задребезжали. – Ты слышишь меня, Семён? Никогда бы! Ни за что! Ты пригрелся у меня в доме, жрёшь мой хлеб, спишь в моей постели, а твой выкормыш сгубил мою дочь! Мою Катюшу!
Семён попятился, прижимая к себе мальчика.
– Анна, я не знал... Я не ведал, что так вышло... Прости меня, Христа ради...
– Простить? – Анна расхохоталась – дико, надрывно. – Простить? Ты хоть понимаешь, что твой Серёженька сделал с моей Катей? Он разбил ей сердце! Она ночами не спала, плакала, на стену лезла! А потом выяснилось – беременная. И он сбежал! Сбежал, как трус, как последняя мразь!
Она вновь подошла вплотную, почти касаясь его лица своим.
– И ты – его отчим! Ты его воспитал! Значит, и ты в ответе за то, что он вырос такой сволочью!
– Ань, умоляю, – Семён побледнел, как полотно. – Артёмка тут ни при чём. Ребёнок напуган...
– А кто его напугал? – рявкнула Анна. – Ты его напугал! Сидишь тут, как пень, с ним на руках, а сам в нахлебниках у меня живёшь! Квартиру свою дочери отдал, Настьке этой, а сам у чужой бабы прижился! Дармоед!
Каждое слово её било, как пощёчина. Семён молчал, только сильнее прижимал к себе Артёмку, который уже тихонько плакал, уткнувшись носом в его плечо.
– Ты хоть раз задумался, Семён, чего мне стоило растить этого мальчика? – голос Анны сорвался на визг. – И доченьку свою в нем видеть!? Тебя ещё обхаживать…
Семён Петрович выпустил мальчика, сделал шаг назад, потом ещё один. Сердце его колотилось с бешеной скоростью, дыхание перехватило. В глазах потемнело. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, и, пытаясь ухватиться за стену, поскользнулся.
– Ань... – прошептал он, хватаясь за грудь. – Мне плохо... Жжет…
Но она не слышала. Она стояла к нему спиной, гремя кастрюлями, и продолжала кричать:
– И не смей ко мне больше подходить! Чтобы духу твоего здесь не было! И пасынка твоего чтоб я больше не видела! И Егора этого с его Дарьей! Все вы одним миром мазаны!
Тяжёлый грохот за её спиной заставил её обернуться.
Семён Петрович лежал на полу, лицом вниз, раскинув руки.
Анна Ивановна замерла. Кастрюля выпала из рук и с противным звоном покатилась по полу. Она подбежала к Семёну, опустилась на колени, перевернула его на спину. Лицо его было серым, губы посинели, глаза закатились.
– Семён! – закричала она, хватая его за руку. – Семён, очнись! Господи, Семён, прости меня! Я не хотела! Я не со зла!
Она прижала его голову к своей груди и завыла в голос – страшно, как воют деревенские бабы над покойниками. Артёмка стоял рядом, трясясь всем телом.
Анна Ивановна подняла на него мокрые глаза. Губы её дрожали.
– Скорую, – выдохнула она. – Скорую надо срочно дедушке! Сейчас я, сейчас.
Вызвав врачей, Анна осталась сидеть на полу. Одной рукой судорожно прижимала к себе внука, а другой – поглаживала похолодевшую щеку Семёна. Слёзы её капали на его грудь, одна за другой, горькие, запоздалые, бессильные. В глазах её двоилось, потом вдруг всё вокруг потемнело, и правая рука безвольно повисла, как плеть.
Приехавшие врачи вместо одного пациента с обширным инфарктом обнаружили ещё и женщину с инсультом, и маленького ребёнка, прижимавшегося к боку сидевшей на полу беспомощной бабушки.