САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СУББОТА, 23 МАРТА 2024 ГОДА
Лук не хотел резаться.
Анна сменила нож, взяла маленький, с деревянной ручкой, который бабушка привезла из Опочки в 2019 году. С тех пор его ни разу не точили. Лук был крупный и жёлтый, из «Перекрёстка», шелуха лежала на столе рыжими лоскутами.
В прихожей хлопнула дверь, зазвенели ключи. У Кати был свой комплект с октября, когда Анна поменяла замок.
— Ань, это я!
— Я знаю.
Катя вошла в кухню, стягивая куртку на ходу. Джинсовая, та же, с новым пятном на рукаве, тёмным, похожим на краску. Волосы собраны в хвост карандашом. На плече рюкзак «Политех».
— Я пасту принесла. — Катя поставила пакет из «Пятёрочки» на стол. — «Барилла», четыреста граммов, по акции, сто сорок девять. И черри.
— Какие черри?
— Помидоры. Ты же любишь.
Анна не помнила, чтобы говорила Кате про черри. Но Катя запоминала такие вещи. Как бабушка.
Кухня была четыре с половиной метра, вдвоём они еле помещались. Плита газовая, «Дарина», три конфорки из четырёх рабочие, крайняя правая не зажигалась с ноября. Анна поставила сковородку на среднюю и налила масло.
— Чеснок есть? — спросила Катя, открывая верхний шкафчик.
— В миске у окна.
Катя нашла две головки и покрутила в пальцах. Одну положила обратно.
— Хватит одной.
Они готовили молча минуты три. Лук шипел на сковородке, и кухня заполнилась запахом, от которого у Анны защипало в носу. Катя резала чеснок мелко, зубчик за зубчиком, ссыпала на блюдце. За окном по Кронверкскому проехал трамвай, и стекло в раме задрожало.
— У тебя соль где?
— Там же, где всегда.
— Каждый раз забываю.
Соль стояла на подоконнике, в стеклянной банке из-под оливок. Банку Анна подписала маркером «СОЛЬ», но маркер выцвел, и теперь читалось «СО».
Помидоры Катя разрезала пополам и бросила в сковородку. Масло брызнуло, Катя отдёрнула руку.
— Тьфу.
— Фартук в ящике.
— Не, нормально.
Анна отошла к раковине и достала турку. Медная, с длинной деревянной ручкой, бабушкина, на тридцатилетие. Две ложки кофе, вода из фильтра-кувшина «Барьер». Крышка кувшина не держалась и упала на стол.
Турку поставила на дальнюю конфорку, огонь самый слабый. Три минуты.
Раз. Два. Три.
— Ань, а я на выставке была, — сказала Катя, помешивая соус деревянной лопаткой. — В четверг, в Манеже, на Исаакиевской. Реставрация мебели. Реально интересно было.
— Какая выставка?
— «Реставрация и память», что-то такое. Лёша не пошёл, у него лаба. Я одна. Там экскурсовод рассказывал про старинные стулья. Как мастера подписывались на дереве, резцом. Сказал, что это жест. «Я здесь был.»
Анна повернулась от турки.
— Когда это было?
— Я же говорю, в четверг. Двадцать первого. Хотела тебе написать, но забыла.
Кофе поднимался. Анна сняла турку за секунду до перелива и поставила на край плиты. Налила в чашку, белую, из «Икеи», единственную уцелевшую из набора.
Глоток. Горячий и горький. Нормально.
— Понравилось? — спросила Анна.
— Да. Там инструменты старинные были, рубанки и всякое, и фотографии мастерских. Я Насте скинула, она сказала «скука». Но мне зашло.
Катя бросила макароны в кипяток. Кастрюля алюминиевая, с погнутой ручкой.
— Народу было мало. Музейные и студенты с бейджиками. — Катя помешала макароны вилкой. — И мужчина один. Стоял у стены и слушал экскурсовода. Потом я поймала его взгляд. На секунду. Ничего такого.
Анна держала чашку двумя руками. Фаянс обжигал пальцы.
— Какой мужчина?
— Обычный. Лет сорок, худой. В пальто длинном, тёмном. Стоял и слушал, потом перешёл к другому стенду. Нормальный. Просто я заметила, что он смотрит.
Катя говорила, не отрываясь от макарон. Для неё это был четверг, между парой по органике и звонком Лёше вечером. Мужчина у стены, который посмотрел на секунду.
Анна поставила чашку на стол.
— Он подходил к тебе?
— Нет. Не подходил и не заговорил. Я ушла, и всё.
— А на улице?
Катя подняла голову от кастрюли. Глаза мамины, светло-серые.
— Ань, ты опять?
— Я просто спрашиваю.
— Нет, на улице никого. Я к Невскому пошла и в переход спустилась. — Катя положила вилку. — Ты каждый раз. Я рассказываю нормальную вещь, а ты начинаешь.
— Я не начинаю.
— Начинаешь.
Из сковородки пахло горелым чесноком. Катя схватила лопатку, убавила огонь.
— Блин, чуть не сгорело. — Она помешала соус. — Ань, всё нормально. Мужик постоял и ушёл. Он даже не заговорил со мной.
Анна кивнула.
Она стояла у стола и смотрела на свою чашку. В остывшем кофе отражался потолок с трещиной, которую она заметила в феврале.
Худой, лет сорок. Пальто длинное.
Старик с таксой на Васильевском и Валентина Фёдоровна на Таврической, обе встречи в январе. Рубен на Дыбенко в марте. Каждый видел одно и то же. Худой, в пальто.
Мужчин в тёмных пальто в Петербурге тысячи. На выставках стоят и смотрят. Катя сказала: не подходил, не заговорил.
Катя слила воду и разложила макароны по тарелкам. Сверху положила соус. Помидоры размякли, чеснок потемнел. Они сели напротив друг друга. Тарелки были разные. У Анны белая, глубокая. У Кати плоская, с синей каймой, которую Катя нашла в шкафу в прошлый приход и с тех пор считала своей.
Ели молча. Катя накручивала макароны на вилку, прижимая к ложке. Бабушка так учила. Анна ела без ложки.
— Вкусно, — сказала Катя.
— Да.
— Ань, ты нормально?
— Нормально.
Катя посмотрела на неё, пожала плечами и стала есть дальше.
Анна смотрела на сестру. Карандаш в волосах и пятно на рукаве. Тонкие запястья без часов, мамины глаза с длинными ресницами.
Длинные волосы, тонкие запястья, тихая улыбка прикрыв рот ладонью.
Двадцать пятое января, блокнот из «Буквоеда», карандаш Беркутова. Она сама выписала параметры из осмотров. Волосы и запястья. Тихая улыбка.
Катя засмеялась, тихо, прикрыв рот ладонью. Плечи чуть поднялись.
— Ты чего? — спросила Анна.
— Вспомнила. Экскурсовод рассказывал, как ученик испортил три листа шпона за утро, и я засмеялась. А этот мужик в тот момент на меня посмотрел. Не страшно. Просто посмотрел.
Анна положила вилку на край тарелки. Медленно.
— Катюш, а ты его запомнила? Этого мужчину. Лицо.
— В смысле?
— Что-нибудь. Любую деталь.
Катя наклонила голову. Карандаш сполз.
— Не особо. Обычный. — Она помолчала. — Нет, глаз у него был смешной. Веко опущенное. Левое, кажется. Как будто подмигивает, но всё время.
Трамвай за окном. Стекло задрожало.
Анна сидела и не двигалась.
Начало: