Ведагор еще не добрался до кромки леса, когда сердце его вдруг почуяло неладное. Воротиться назад он уже не мог, потому порешил обождать неподалеку, покуда тревога в душе не уляжется.
Но шло время, а тревога разрасталась в груди все сильнее. До самого рассвета бродил Ведагор по окраине леса, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, и терзался сомнениями.
Помимо дум о Малуше, иное чародею покоя не давало: дурные сны дюже часто одолевать стали. Бывало, пробуждался он среди ночи, а пот градом эдак и льет! Рубаха – насквозь мокрая, лежанка – тоже, а сердце бухает в груди кузнечным молотом, не в силах побороть растекшийся по жилам страх.
Поначалу мыслил Ведагор – случайность это. С кем не бывает? И чародеям сны пакостные снятся, ведь от природы человеческой куда денешься? Но проходил день за днем, а ничего не менялось. Всякую ночь, уже под утро, подскакивал он с горячей лежанки и кидался к столу, на котором стоял ковш с водой. Жадно осушив его до дна, Ведагор пытался припомнить, что его эдак растревожило, но безуспешно…
«Не к добру это – ох, не к добру!» - бормотал чародей и сызнова ложился, но сон уже не шел к нему до самого рассвета. А на заре он подымался – измученный, обессиленный – и не мог смекнуть, пошто дурные сны будто силы из него высасывали…
Все в уме Ведагор перебрал, но тщетно. Грешил даже на хвори какие неведомые, чародейские, но о подобном он и от деда Прозора не слыхивал. Казалось бы, всему его мудрый старик научил, но, как упредить беду невидимую, не сказывал.
По правде молвить, Ведагор прежде тайно завидовал дару деда Прозора заглядывать в грядущее. Старик мог узреть, что кому предначертано, токмо отчего-то молчал о своих видениях. Ведагор же не мог справиться с искушением узнать все наперед и время от времени подступался к деду Прозору с уговорами. Тот обыкновенно сказывал:
- Ежели я открою тайны грядущего, ты свернешь с тропы Судьбы, убоявшись того, что окажется тебе не по нраву! Это чревато непредсказуемыми бедами…
- Какими же? – недоумевал Ведагор. – Разве не лучше мне будет ведать обо всем, что может грозить опасностью али несчастьем?
- Предназначение само ведет тебя по жизни… Судьбе будет угодно испытывать тебя – но это в порядке вещей. Испытания делают нас сильнее, они закаляют наш дух, с тем чтобы однажды ты сумел сполна ощутить дарованное тебе счастье.
- Пошто же мучиться в неведении, ежели можно быть готовым к грядущим трудностям?! Не смекаю я, дед Прозор…
- Потому как ежели ты прознаешь об этих трудностях, то будешь стараться их избежать, милок! – качал головой старик. – Тебе надлежит пережить то, что уготовано… токмо так крепнет дух, очищается душа… да и видения порою обманчивы: каждый твой последующий шаг может изменить грядущее!
Тогда Ведагор не мог постичь умом упрямства старого чародея.
«Пошто дед Прозор не желает открыть мне грядущее? – мысленно недоумевал он. – А ежели худое впереди меня ожидает? Не лучше ли было бы заранее ведать об этом? Довольно уж в прежней жизни я бед натерпелся, более не желаю! Желаю нынче хозяином своей судьбы быть!»
Негодовал Ведагор, досадовал, но старик оставался непреклонен. Однажды, не вытерпев, он вопросил:
- Молви, как на духу, дед Прозор: вся моя судьба тебе известна?
Тот помолчал, уставившись мутным взором на Ведагора, и проговорил задумчиво:
- Судьба твоя – дело чародейское: в том не сомневайся. Сила в тебе большая сокрыта, и она способна защитить ото всех бед. А что до остального… сам узнаешь, когда придет время. Есть то, что провидение скрывает от нас, и не зря, вестимо. Узреть всего я не в силах…
Ведагор с досадой хлопнул рукой по коленке:
- Молви хоть слово, чего мне опасаться надобно на своем пути!
Дед Прозор беззвучно зашевелил губами, глядя куда-то сквозь стену, и изрек:
- Опасайся, милок, самого себя! Доверься судьбе, не спеши перехитрить ее! Дозволь ей вести тебя тем путем, что предначертан…
- Загадками ты молвишь, дед! – хмуро отозвался Ведагор. – Что ж, более допытываться не стану! Но вот что скажу: я нынче уж не тот, прежний, Велимир, послушно принимающий удары судьбы. Прежде я был слаб и дюже мягкосердечен, нынче многое во мне переменилось. Самому мне охота решать, как поступать и как наказывать своих врагов.
Старик крякнул:
- Ты, само собой, вправе решать сам. Но один совет я все же тебе дам.
- Изволь.
- Помнишь ли, сказывал я тебе, что в этом мире над нами властвуют обе силы – темная и светлая?
- Положим.
- Так вот, помни: главный выбор совершаешь ты сам! Всякий день, всякий час. В твоей токмо власти – выберешь ты путь Света али путь Тьмы. Уразумел?
- Что ж тут можно не уразуметь! Токмо к чему ты это?
- А к тому, что сказывал: самого себя опасаться тебе надобно. Твой главный враг – ты сам…
Ведагор тогда токмо головой покачал: не уверовал он искренне в слова деда Прозора. Разве мог он сам навредить себе? Не одна зима миновала с тех пор, а всякий раз, как ему припоминались слова старика, Ведагор терялся в догадках.
В последнее же время смутная тревога изо дня в день терзала ему сердце. Никак не мог чародей взять в толк, пошто эдак происходит, и от этого самому ему было противно. Тяжкие думы мешали Ведагору радоваться каждому наступающему дню, мешали предвкушать долгожданное событие – рождение сына. А ведь он так ждал этой поздней весны!
Ведагор промаялся до восхода солнца, покуда золотистые лучи не озарили светлеющее небо. Чародей глубоко втянул в себя воздух, напоенный запахами пробуждающегося леса, и шумно выдохнул.
- Не чую драголюба, - хмуро пробормотал он. – Но она в селении, в родном доме – где ж ей быть еще? Вестимо, ветер нынче с иной стороны… хвоей токмо еловой пахнет… а ельник-то далече…
И вдруг… Ведагор схватился за сердце. Но не потому, что его пронзила внезапная боль, а потому, что дернулось оно в груди, подобно встрепенувшейся птице.
«Сын! – осенило вдруг чародея. – Уж не сын ли у меня нынче народился?! И впрямь…»
Не поспел он об этом помыслить, как ласковое тепло разлилось по его душе…
Меж тем, бабка Светана, спровадив Третьяка к братьям, воротилась в горницу. Малуша лежала за занавеской на своей половине избы, держа младенца на руках.
- Положи дите в зыбку-то! – шепнула старуха. – Благо, что Третьяк справил ужо! Самой тебе дух перевести надобно, милая, подремать. Дите-то рядышком будет!
- Поспею, - тихо отозвалась Малуша, с любовью глядя на притихшего сына. – Спит он покамест, тревожить боязно!
- Ну, воля твоя… а то сама бы отдохнула… не спала ведь нынче вовсе!
- А мне теперь и охоты нету… на Еремея гляжу – и не наглядеться…
- Ох-ти! Дитятко-то и впрямь – чудо, истинное чудо! – умилилась бабка Светана. – Народился-то махонький, как и ты сама: вона, каков крохотный! А все при нем: до того хорош!
- Глазки-то у него, бабушка, ясные! Да и во́лос, по всему, светлым будет, как Ведагор сказывал!
- Да-а… покамест Третьяк не смекнул, что к чему, а после-то…
- А что после? Разве светловолосых у нас в роду не бывало? А дед мой как же? Сама ты сказывала…
- Ну, сказывала… дед и впрямь таковым был… а мать почившая твоя, Царствие ей Небесное, в меня пошла темными косами, и ты тако же…
Бабка Светана перекрестилась и невольно всхлипнула. Махнув рукой, она поковыляла на свою половину избы, дабы за занавеской утереть непрошеные слезы.
Покуда старуха управлялась по хозяйству, солнце поднялось уж высоко и заглянуло в окошки избы. Неожиданно в дверь горницы постучали, и на пороге показалась Грунька. Глаза ее блестели от нетерпения.
- Баба Светана! – шепнула она с порога. – Дозволь на дите глянуть!
- Третьяк доложился? – вопросила травница. – Сам-то он где?
- На дворе, сейчас придет. Я, как услыхала про Малушу, с ним и напросилась. Дюже охота поглядеть…
- Дремлют они покамест, - старуха кивнула в сторону занавески.
С той половины горницы донесся слабый плач младенца.
- Пробудился, никак! – оживилась Грунька.
- Груня! – негромко окликнула ее Малуша. – Ты это? Ступай сюда, погляди.
Девку долго уговаривать не пришлось. Юркнув за занавеску, она ахнула:
- Ну и махонький! Вот так диво! А пошто ж он эдак рано народился, а? Все с ним ладно?
- Все ладно. Вот эдак вышло… бабушка сказывает, всякое случается.
Старуха тоже приковыляла к лежанке Малуши – вестимо, дабы в случае чего вступиться за внучку. Но Грунька докучать расспросами не стала. Налюбовавшись издали на дите, она, пожав плечами, проговорила:
- Не походит Еремей на Гордея нашего. Тот народился вылитый Балуй: во́лос темный, и оно сразу приметно. И глазенки-то иные.
- Ну, мало ли чего у Гордея! – махнула рукой бабка Светана. – Загляда-то сама темноглазая – чему дивиться? А Еремей у нас вот таков… да и махонький он покамест, раньше сроку народился, потому еще перемениться во́лос может…
- Взаправду ли? – раздался позади голос Третьяка.
Как он вошел, никто и не слыхал. Прошагав к лежанке Малуши, он окинул всех темным взглядом.
- Чего – взаправду? – переспросила бабка Светана.
- А то, что во́лос перемениться у Еремея может?
- Дык… - развела руками старуха, - пошто нет-то? Сынок твой раньше сроку народился, потому всякое может статься! У мальцов-то во́лос темным бывает, а после светлеет… али наоборот!
- В кого ж он эдаким уродился? – хмыкнул Третьяк.
Малуша крепче прижала к себе сына, тихонько его баюкая.
- Как же – в кого? – подивилась бабка Светана. – Ты, Третьяк, уразумей: покамест судить-то рано. Еремей едва народился, как тут разберешь? А так-то и у деда нашего во́лос светлый был! Мало ли сродников…
- Как разберешь… ужо и без того видно, что не в меня пошел… - с досадой бросил Третьяк.
- В самом деле, погоди бурчать раньше сроку! – толкнула его в бок Грунька. – Ну, пошто кислый-то эдакий? Сын у тебя народился – возрадуйся, братец!
В глазах Третьяка вспыхнул огонь, но, к счастью, быстро погас. Он процедил сквозь зубы:
- Много ты ведаешь! Девка еще – не разумеешь в этих делах! Нешто забот дома мало? Ступай восвояси! Увязалась по пятам!
- Да чего ты, сынок? – вступилась бабка Светана. – Чего разошелся-то? Сам ведь к братьям ходил с радостной вестью.
- Ну, ходил. Да не мыслил я, что Грунька за мною увяжется, да еще сказывать станет, что Еремей не в меня уродился! Я поначалу-то не мыслил об этом, а теперь наверняка гляжу: ничем он на меня не походит.
- Будет тебе, Третьяк! – успокоила его травница. – Ну пошто всполошился? Твой сын едва свет увидал, а ты ужо бурчишь на него! Нынче покой надобен и Малуше, и Еремею! Ночь для них была трудная…
- Ступай восвояси, сестрица! – шикнул Третьяк, и Грунька, сорвавшись с места, выскочила из горницы.
Малуша покачала головой:
- Пошто ты эдак с девкой?
Дитя забеспокоилось на руках у матери, и Малуша сделала знак сродникам оставить их. Те скрылись за занавеской. Третьяк, прохаживаясь взад-вперед по горнице, бурчал:
- Станет теперича всем на деревне трепаться, каков Еремей уродился!
- Грунька-то? Не станет! – махнула рукой бабка Светана. – Она девка разумная. Ты бы лучше, Третьяк, невесток – Загляду со Златой – опасался. Вот у них-то языки без костей!
Третьяк не поспел ничего ответить, как в дверь горницы сызнова постучали. Тетка Добрава показалась на пороге со свертком в руках.
- Здравия вам! – раскланялась она. – Слыхала я, сын у Малуши ночью народился? Бабы у колодца болтают.
- Ужо разнесли! – всплеснула руками бабка Светана. – Ну, народ… а это все, вестимо, невестки наши…
Старуха бросила на Третьяка красноречивый взгляд. Тот, насупившись, вышел вон.
- Не серчай, Светана, коли не ко времени я, - проговорила Добрава. – Я ведаю, не до гостей вам нынче! Заглянула токмо заради того, дабы Малуше здравия пожелать и дитенку ее…
- Еремеем нарекли, - кивнула травница.
- Ладно ли все с Малушей? – шепнула Добрава. – Бабы сказывают, мол, раньше сроку вышло-то… али стряслось чего?
- Все с ними ладно, - отвечала старуха. – А ты, гляжу, с гостинцем, никак?
- И то правда! – хмыкнула Добрава. – Я как прознала-то про вас, тут же помыслила об этом покрывальце! Сама расшивала… вот, пущай Еремея согревает…
- Ох-ти! Благодарствую, Добрава… благодарствую…
- Ну, я восвояси побегу. Не стану вам докучать! Коли подмога будет надобна, покуда Малуша на ноги не станет, ты, Светана, сказывай. Здравия вам…
Бабка Светана мыслила было, что на этом дело и кончится, да не тут-то было. Потек народ на двор справиться о здравии Малуши да разжиться пищей для разговоров… в основном, само собой, тащились бабы, и всякая норовила дать дельный совет али выспрашивала подробности семейного события. Так продолжалось который день…
- «Запечь»* дите надобно! А как же? Ведь раньше сроку Малуша разродилась! Кому, как не тебе, ведать-то, Светана!
- Ох, не померло бы дите-то! Дюже раненько на свет явилось! Ты ужо приглядывай, Светана, за ним!
- Нешто Малуша захворала? Чего с ней приключилось-то?
- Чего у вас стряслось, а? Вторую седмицу Малуша на двор не выходит! Али худо ей?
- Ох, баба Светана! Сказывай, как все было-то: дюже любопытно послушать! Как же эдак раньше сроку-то Малушу прихватило?!
Последние слова произнесла Загляда, когда они вместе со Златой и спящим Гордеем явились однажды поутру проведать своих сродниц. Старуха усадила их за стол, налила свежего киселя, хлеб с медом поставила.
- Да чего сказывать… толковали ведь мы ужо! Запамятовали, никак, милые?
- То прилюдно было! – усмехнулась Загляда. – Третьяк тут сидел, Балуй с Вешняком, Грунька… а ты нам теперича без лишних глаз да ушей расскажи! Али Малуша пущай сама поведает все по порядку! Небось, тяжелая ужо за Третьяка пошла? А? Я-то ведь тако же… был грех…
Они со Златой, переглянувшись, прыснули со смеху, и спящий на руках матери Гордей пискнул, заворочался в покрывале, но та мигом укачала его сызнова.
- Чего не было, того не было! – проговорила Малуша, вынырнув из-за занавески. Там, на другой половине горницы, спал в зыбке Еремей.
Она присела к столу, за которым собрались ее невестки с бабкой Светаной, и подвинула к себе кружку с киселем.
- Как же – не было?! – подивилась Загляда. – Раньше сроку сын твой народился! Гляди: ты за Третьяка пошла замуж позже нашего, а Злата-то, вон, еще тяжелая ходит!
- Злата, поди, понесла позже, нежели Малуша! – развела руками бабка Светана. – Чему дивиться-то?
- Мое дите к середине лета народиться должно! – проговорила Злата, оглаживая живот. – Времечко золотое, да трудное! Работы в самом разгаре…
- Ничего, вместе управитесь: вас в избе много! – успокоила старуха.
Загляда хихикнула:
- И то верно: Грунька есть! Чем не работница?
- Вы бы девку пожалели, - заметила Малуша. – Заради чего ей одной все хозяйство на себе тянуть?
- И впрямь! – поддакнула бабка Светана. – Негоже эдак…
- Чего это – негоже?! – нахмурилась Загляда. – Да она токмо жалобиться умеет, а проку-то от нее, что от кобылы – молока! Девка ленивая, стряпает худо! Кашу – то недосолит, то пересолит.
- А хлеб и вовсе печь не горазда! – кивнула Злата. – Кто таковую замуж возьмет?
- Возьмут, поди, - проговорила бабка Светана. – Пошто нет-то? Девка она добрая, незлобивая, расторопная.
- Как бы не так! – сдвинула брови Загляда. – Пошто ее защищаете, ежели сами с ней хлеб-соль не делите? Да и нрав у нее лютый, аки у Третьяка! Глянет – будто огнем проймет насквозь.
- Да будет вам ужо…
- Пора нам восвояси. Скоро Балуй с Вешняком явятся на похлебку.
Старуха растерянно развела руками:
- Куды… токмо сели мы!
Загляда сделала знак Злате, и та поднялась из-за стола.
- Благодарствуем…
Проходя мимо Малуши, Загляда усмехнулась и шепнула ей на ухо:
- Ох, и хитра ты! Но меня не проведешь…
Молодая травница вздрогнула, но виду не подала. Едва за ними затворилась дверь, бабка Светана перекрестилась и проговорила:
- Ох, милая, не нажить бы нам на свою голову новых бед! Не по душе мне эдакие разговоры, не по душе…
________________________________
*«Запекание» или «перепекание» младенцев на Руси – древний славянский обряд, проводившийся в особых случаях: если ребенок рождался слабым, нездоровым, недоношенным или проявлял признаки нетипичного поведения. Младенца обмазывали ржаным тестом, замешанным на воде из трех колодцев, и клали на хлебную лопату, а затем трижды отправляли в теплую печь (без огня) «допекаться». При этом читался особый заговор. Наши предки почитали, что таким образом дитя «дозреет» в символическом очистительном огне печи и это поможет избавиться от недугов. Обряд существовал в некоторых регионах вплоть до начала 20 века (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true