Тарелка выскользнула из мокрых пальцев и разлетелась по плитке мелкими белыми осколками. Валентина Сергеевна опустилась на табурет прямо в халате, прижала ладонь к левому боку и подумала, что если сейчас опять подскочит давление, то «скорую» вызывать будет некому: сын в наушниках, дверь закрыта, музыка через стену — как в подъезде у соседей-студентов.
Она просидела так минут десять. Потом встала, подмела сама.
Майское солнце било в линолеум, в углу под батареей валялся клубок носков — серых, чёрных, в полоску. Носки она узнавала по запаху раньше, чем по цвету. Тридцать три года стажа.
— Андрюш, — позвала она негромко, — выйди на минуту.
Из комнаты донеслось что-то среднее между «угу» и «щас». Через двадцать минут он вышел — взъерошенный, в той самой растянутой футболке, которую она привезла из санатория в позапрошлом году. Прошёл мимо осколков, не заметив, открыл холодильник.
— Мам, а котлет нету?
— Андрюш, я тарелку разбила.
— Вижу. — Он достал кефир, налил полстакана. — Подмела уже? А чё тогда зовёшь?
Она хотела сказать «помоги», но горло как будто склеилось изнутри. Сказала другое:
— Сядь.
— Мам, я постою. Я только встал.
Он стоял в дверях кухни, упирался плечом в косяк. Дипломом инженера, между прочим, упирался. Государственный технический, бюджет, красный аттестат в школе — она помнила, как несла его в рамке от ателье до дома, чтобы не помялся. Диплом лежал в комоде, в пакете из «Перекрёстка». Андрей за восемь лет после защиты ни разу его не доставал.
— Я хочу поговорить про квартиру отца.
Он поднял глаза от телефона.
— А чё с ней?
— Жильцы съезжают. Парень с девушкой, помнишь, я говорила. У них ребёнок, им двушка нужна. Уже коробки собирают.
— Ну новых найдёшь. Делов-то.
— Андрюш. Пятьдесят пять тысяч в месяц. На которые мы с тобой, вообще-то, живём. Моя пенсия — двадцать две, твоей нет. Сложи.
— Мам, ну я понимаю математику, спасибо.
Понимал он её всегда. С математикой у него с первого класса было хорошо — Валентина Сергеевна сидела рядом и решала ему задачки сама, потому что ему «и так в школе тяжело». Она помнила эту первую тетрадь в клеточку, помнила, как он ныл «мам, ну сделай», а она делала, потому что было быстрее, чем объяснять. Учительница, Тамара Витальевна, на родительском собрании говорила: «Валентина Сергеевна, у мальчика хорошая голова, но он не привык напрягаться». Валентина Сергеевна кивала и думала: какая разница, главное, чтобы оценки.
Шнурки она ему завязывала до двенадцати. Не потому, что он не умел — умел, конечно, в саду научили. А потому что он садился на банкетку в прихожей и говорил: «Мам, ну ты быстрее». И она садилась на корточки и быстрее. В двенадцать она перестала, когда подруга на работе закатила глаза и сказала: «Валька, он скоро выше тебя будет, а ты ему по-прежнему шнурки». Валентина Сергеевна вечером сказала Андрею: всё, сам. Он три дня ходил в кроссовках с развязанными шнурками — на третий день она не выдержала и научила его узлу. Десять минут. Десять минут, оказывается.
В средней школе была история с физруком. Физрук, Игорь Михайлович, поставил Андрюше «три» за четверть, потому что тот не подтянулся ни разу. Валентина Сергеевна пошла в школу — не разбираться, а просить. Она хорошо умела просить, без скандала, тихо, в учительской, с конфетами «Мерси». «Игорь Михайлович, у мальчика спина, мы справку принесём». Справку принесли. Спины не было. «Три» переправили на «четыре». Андрюша вечером ел плов и говорил: «Мам, ты же знаешь, я не виноват, что я не такой, как все эти».
В девятом классе он подрался с Серёжей Кулагиным. Кулагин был на полголовы выше и щуплее. Сцепились из-за чего-то такого, что в девятом классе кажется важным, — кто кому что сказал про девчонку из «Б». Андрей пришёл с расцарапанной щекой и в порванной куртке. Валентина Сергеевна пошла к матери Кулагина. Не к учителю — сразу к матери. Сказала: «Ваш ребёнок поднял руку на моего, я сейчас в полицию пойду, если не извинится». Кулагин извинился, мать Кулагина потом полгода не здоровалась в подъезде. Андрей с тех пор знал: если что — мама всё уладит. Сам он на Кулагина больше не оглядывался, но и в спортзал не записался, хотя обещал.
Сергей, муж, иногда говорил вечером: «Валь, ты его сожрёшь когда-нибудь». Валентина Сергеевна обижалась. Говорила: «Ты сам всё время на работе, я хоть стараюсь, чтобы ребёнку было хорошо». Сергей махал рукой и шёл смотреть футбол. Сергей умер в две тысячи восемнадцатом, тихо, на остановке у «Ленты», от сердца. Завещания не оставил, потому что был уверен, что у него ещё лет двадцать.
Школу Андрей закончил с серебряной медалью — потому что в одиннадцатом ему «не дотянули» по русскому на один балл, и Валентина Сергеевна ходила к директору, но в этот раз не получилось. Она тогда дома плакала больше, чем сам Андрей. Андрей сидел и говорил: «Мам, не парься, мне всё равно».
Поступил он на бюджет. На технический, в институт, который в Москве знают все. На том же собеседовании комиссия спросила: почему именно сюда? Он сказал: «Мама посоветовала». Валентина Сергеевна сидела в коридоре и не слышала, ей потом рассказала секретарь комиссии — её знакомая, через знакомую устроили.
Первый курс он отучился нормально. Второй — еле-еле, с пересдачами. Валентина Сергеевна носила в деканат коробки конфет и торт «Прага». На третьем курсе он сказал, что хочет уйти. Она сказала: «Андрюш, ну ещё два года, потерпи». Он терпел. Она писала ему курсовые — не сама, конечно, нанимала через интернет, по полторы тысячи за работу. Диплом ему делал какой-то аспирант из Бауманки за двадцать пять. Защитился он на «хорошо». Красивый диплом, в синей корочке, она несла его из ателье через всю Москву и прижимала к груди.
Работать он сначала пошёл. На две недели. Тётка по линии Сергея, у которой свой небольшой бизнес — ремонт оргтехники, — взяла его к себе, в офис в Марьино. Андрей продержался четырнадцать дней. Жаловался, что коллектив не его, что начальница смотрит косо, что в метро давка. Валентина Сергеевна тогда испекла ему его любимый сметанник и сказала: «Ничего, сынок. Не твоё значит не твоё». Тётка по линии Сергея с тех пор не звонит вообще.
В двадцать восемь он сходил на собеседование к Сашиному отцу — Саша был его другом по двору. Не взяли, потому что Андрей опоздал на сорок минут. Маршрутка стояла в пробке. Он мог бы выйти раньше, но не вышел.
В тридцать она перестала спрашивать.
В тридцать один он сел на её пенсию и на отцовскую квартиру в Бирюлёво.
— Так. — Она вытерла руки о фартук. — Я хочу, чтобы ты в эту квартиру в Бирюлёво переехал. Сам. И сдавать перестал — будешь там жить.
— Мам, ты чё.
— А я сдам нашу. Эту. Двушка в Кузьминках у метро за семьдесят пять уйдёт легко.
— А ты где?
— А я к Люде на дачу. На лето. А с сентября — посмотрим.
Он смотрел на неё, моргая. Потом улыбнулся той улыбкой, которую она помнила лет с пяти. Виноватой, ласковой, очень удобной.
— Мам. Ты устала. Я понимаю. Давай я тебе домработницу найму, и поедешь на дачу спокойно. А я тут останусь, чё мне в Бирюлёво на девятый этаж без лифта.
— Там лифт есть.
— Ну значит, плита электрическая.
— Андрей.
— Мам, найми кого-нибудь, ты же видишь — я не справляюсь.
Вот тут у неё впервые за месяц перестала болеть спина. Прямо вот отпустило — видимо, от удивления.
— Не справляешься с чем, сынок?
— Ну со всем этим. Я не приспособлен. Я ж не виноват, что меня так воспитали.
Сестру Люду она уговаривала три вечера подряд. Люда — младшая, резкая, всю жизнь в бухгалтерии «Магнита», — слушала по телефону и фыркала.
— Валь, я тебе сто раз говорила. Ты сама его таким сделала. Помнишь, как ты ему в седьмом классе сочинение писала про «Му-му»? А я тебе ещё сказала: Валька, ты дура.
— Помню.
— Ну и вот. Теперь твоя дура и сидит у тебя на шее. Тридцать три годика дуре. С высшим образованием, между прочим.
— Люд, я к тебе на дачу прошусь.
В трубке помолчали.
— А Андрюха?
— А Андрюха в Бирюлёво поедет.
— Он? Сам? Поедет?
— Поедет, Люд. Я замок поменяю, пока его не будет. Он у Ромки в эти выходные, до понедельника. Я в субботу мастера вызову.
Люда долго молчала.
— Валь. Ты ж знаешь, что он на долю в этой квартире право имеет. Если в суд пойдёт — половину получит. И ещё за все годы потребует пересчитать аренду в Бирюлёво. С тебя.
— Знаю.
— И что?
— А ничего. Не пойдёт. Чтобы в суд пойти, надо встать с дивана и в МФЦ съездить за справкой. Он не встанет.
— Ой, Валька. Ты на это и надеешься?
— Я больше ни на что не надеюсь, Люд.
В субботу она вызвала мастера от «Замки 24», заплатила три тысячи восемьсот, новый замок щёлкнул аккуратно, по-немецки. Старые ключи она положила в пакет — себе в сумку. Дубликат сделала Люде, как договорились.
В понедельник она ждала. Сидела на кухне, пила чай, на коленях лежал телефон Люды на случай, если своему не откроет.
Андрей пришёл в восьмом часу. Она услышала, как он шуршит ключом в замке. Раз. Два. Потом постучал — лениво, как привык, костяшкой пальца.
— Мам, открой, я ключ погнул.
Она молчала.
— Мам? Ты дома? Свет горит.
Она молчала.
Он постучал ещё. Потом сильнее. Потом начал звонить ей на мобильный. Она отключила звук. Сорок минут он стоял на лестничной клетке. Звонил, стучал, потом, видимо, сел на ступеньку — стало тихо.
Через час пришла соседка снизу, Зинаида Павловна.
— Андрюшенька, ты чего тут? Маму ждёшь?
— Ага.
— А чего она не открывает?
— Не знаю, теть Зин. Может, в магазин ушла. Я вот посижу.
— Ну сиди, сиди. Картошечки тебе вынести?
— Не, спасибо.
Зинаида Павловна загремела ключами этажом ниже. И тут Валентина Сергеевна услышала то, чего не ожидала: сын лёг. Прямо на коврик у двери. Она поняла по звуку — глухой шорох куртки об пол, потом ровное дыхание.
Через пятнадцать минут он начал храпеть.
Из квартиры напротив вышла Лена с третьего этажа — она поднималась к своей маме. Валентина Сергеевна услышала её ахнувшее:
— Господи, Андрей? Тебе плохо?
— Не. Я жду.
— Кого?
— Маму.
— А мама где?
— Не знаю.
Лена постучала. Громко.
— Валентина Сергеевна! Валь! Тут у вас Андрей лежит! Может, плохо ему!
Валентина Сергеевна сидела на кухне, держала чашку. Чай был чёрный, ложку видно. И она представила себе, как завтра весь подъезд будет говорить: у Вальки сын под дверью спал, мать не пустила. Как Зинаида Павловна в очереди в поликлинике. Как Лена своим коллегам по телефону.
Она встала. Открыла.
Сын поднял голову с куртки, моргнул.
— Мам, ну ты чего так долго.
Он зашёл, не разуваясь, прошёл мимо неё в комнату и лёг на свою кровать. Замок остался открытым. Лена с лестницы заглянула, спросила — всё нормально? Валентина Сергеевна сказала — всё нормально, спасибо, Леночка. Лена ушла. Дверь закрылась.
Валентина Сергеевна постояла в коридоре. Потом пошла на кухню. Допивать чай. Чай был холодный.
Через неделю случилось чудо.
Чудо пришло в виде скачанного приложения на телефоне. Андрей встал в восемь утра — впервые за два года. Помылся. Сказал:
— Мам. Я в «Самокат» оформился. Как самозанятый. Вчера тест онлайн сдал, сейчас пойду на даркстор за жёлтой курткой и сумкой. У меня первая смена с десяти.
Валентина Сергеевна не поверила. Молча налила ему кофе. Молча намазала бутерброд. Боялась сглазить.
— Мам, ты чё молчишь.
— Я радуюсь, Андрюш. Просто внутри.
Он ушёл. Она села на табурет, посмотрела на пустую чашку с его сахарным следом и заплакала. Первый раз за месяц.
Вечером он вернулся. Лицо красное от велосипеда, но довольное. Сказал, что заработал тысячу восемьсот за смену. Сказал, что завтра тоже пойдёт. Сказал, что в выходные возьмёт две смены, потому что доплата.
— Мам, я подумал. Я ж нормально могу. Просто… мне сложно начинать всегда было.
— Я знаю, сынок.
— Через месяц на айфон накоплю. А там, может, в офис куда-нибудь.
— Конечно.
Она ночью не спала. Лежала и думала: ну вот же. Ну вот же он. Просто надо было дождаться. Просто надо было… она не додумала, что просто надо было. Уснула под утро.
Он отработал четыре дня.
На пятый — пятница — он поехал на смену и не вернулся к восьми. Не вернулся к десяти. Пришёл в час ночи, зашвырнул жёлтую сумку в угол коридора. Куртку от «Самоката» бросил прямо на пол. От него пахло дорогим алкоголем и чужими духами.
— Андрюш, ты где?
— Мам, ты не поверишь. Я заказ повёз в Сити. В башню. Поднимаюсь на сороковой этаж с этой дурацкой жёлтой коробкой, звоню в дверь, а мне открывает Витька. Витя Морозов, помнишь, с потока?
— И что?
— Он там апартаменты снимает! Прилетел из Дубая на неделю. Мам, он там такие деньги делает, ты не представляешь. А я ему, блин, молоко и туалетную бумагу принёс!
— А смена?
— Какая смена, мам?! Я сбросил эту сумку там же, в коридоре. Мы посидели с ним, выпили. Он ржал минут пятнадцать, когда узнал. Мам, ну какой курьер, это же позорище. Я инженер вообще-то. Я больше туда не пойду.
— Андрюш.
— Мам, не начинай. Я устал. Витька сказал, может, меня к себе возьмёт, у него связи.
Витька больше не позвонил. Сумка от «Самоката» так и валялась в коридоре. Через неделю Валентина Сергеевна отнесла её обратно на даркстор, чтобы вернуть.
Тогда она сказала ему в лицо. Без подготовки. Без сестры на телефоне.
— Андрей. Я подаю на размен. Я не могу больше. Я выставляю эту квартиру на продажу. Покупаю себе однушку в Подмосковье. А ты делай что хочешь со своей долей. Хочешь — продавай, хочешь — покупай комнату в коммуналке, хочешь — на улицу.
Он лежал на диване. На животе. С телефоном.
Не подскочил. Не закричал. Даже глаз не поднял.
— Мам.
— Что.
— Ты не подашь.
— Подам.
— Не подашь.
— Андрей.
Он повернулся. Сел. Опустил телефон. И посмотрел на неё так спокойно, как будто давно это всё прокрутил в голове.
— Мам. Ну допустим. Допустим, ты подала. Допустим, мы продали. Моя доля от этой квартиры — ну, миллионов пять. От бирюлёвской — ещё четыре. Девять. Хороший человек на эти деньги три года в Москве живёт, не думая ни о чём. А я, мам, поеду в Воркуту.
— Куда?
— В Воркуту. Там, мам, людям квартиры даром раздают. Целые подъезды стоят пустые. Заходи и живи. Я в интернете читал. Прописался — и сиди. Девять миллионов в Воркуте — это, мам, на всю жизнь. Я там до девяноста лет дотяну, и ещё внукам останется. Если будут.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой. С пяти лет.
— Так что, мам, подавай. Я не против. Я в Воркуту хоть завтра. Мне даже интересно. Снег, северное сияние. Я как раз медленно живу, мне там подойдёт.
Валентина Сергеевна стояла в дверях комнаты. В руке была прихватка — она зашла спросить, будет он суп или нет.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, мам.
— Андрюш, ты понимаешь, что это значит — Воркута? Ты понимаешь, что там работы нет, что там зимой минус сорок, что там…
— Мам. — Он лёг обратно на живот, поднял телефон. — Я ничего понимать не хочу. Я устал понимать. Ты тридцать три года за меня всё понимала, спасибо. Теперь, если хочешь, чтоб я съехал, — оформляй размен. А если не хочешь — иди суп вари. Я с курицей буду.
Она пошла на кухню. Достала из холодильника курицу. Кастрюлю поставила на конфорку. Воды налила. Села на табурет, в руке прихватка, на коленях прихватка.
Через стену снова заиграла музыка. Что-то ритмичное, без слов. Андрей подпевал «па-па-па» в нос.
Валентина Сергеевна встала, посолила воду, бросила в кастрюлю лавровый лист и принялась чистить морковку. Морковка была вялая, нож соскальзывал. Она резала и резала, пока в раковине не набралась горка оранжевой стружки. Потом смахнула стружку в мусорное ведро, вытерла руки о фартук и пошла в комнату — спросить, две ложки сметаны или одну.
Подписывайтесь, комментируйте 👇, ставьте лайки 👍