Лера поправила локон уже, наверное, в пятый раз. В руке — бутылка полусладкого за девятьсот рублей, которую они специально взяли в «Ароматном мире», а не в «Пятёрочке». Рядом Алексей держал тортик «Прага» и переступал с ноги на ногу, как школьник перед вызовом к доске.
— Ты чего застрял-то, — прошипела Лера, — звони.
— Мам уже открыла, чего звонить.
Дверь, и правда, была приоткрыта. Из квартиры пахло жареной курицей и чем-то ещё, приторным, женским — то ли духи, то ли крем. Значит, тётя Галя тоже здесь. Алексей поморщился: он надеялся поговорить с матерью наедине. Ну или хотя бы при отце, отец обычно молчал.
— Лёша, ты? — крикнула мать из кухни. — Заходите, разувайтесь, я сейчас.
Лера сунула ему бутылку и принялась рассматривать себя в зеркале. Помаду поправила. Платье одёрнула, бежевое, в обтяжку, купленное позавчера в «Глории Джинс» на скидках. Не так, чтобы вызывающе, но так, чтобы свекровь потом сказала подругам: невестка у Лёши — картинка.
— Волнуешься? — шепнула она.
— Не-а.
— Врёшь.
— Ну волнуюсь чуть-чуть. Мам когда в хорошем настроении — может и передумать.
— Алёш, вы ключи три года обещанные получаете. Какое «передумать».
Он кивнул, но без уверенности.
За столом уже сидела тётя Галя — старшая сестра Валентины Сергеевны. Худая, с цепкими глазами и в кофте цвета фуксии, которая как будто светилась даже при выключенной люстре. Пахла она действительно кремом — «Чёрный жемчуг», Лера узнала сразу, у бабушки в деревне такая же банка на комоде стояла.
— О, молодёжь! — тётя Галя всплеснула руками. — Женишок с невестой. Лерочка, ну красавица, ну красавица. Садитесь, садитесь.
Валентина Сергеевна выставила на стол салатник с оливье и блюдо с курицей. Отец Алёши, Николай Петрович, уже сидел во главе стола, молча разглядывая скатерть. Он всегда был такой — будто где-то далеко, но слышит каждое слово.
— Ну что, дорогие мои, — начала мать, присаживаясь, — давайте, рассказывайте. Как подготовка?
— Да всё по плану, — Алексей улыбнулся. — Ресторан забронировали, «Марсель» на Ленинской помните? Ведущего нашли, тамаду. Фотограф есть.
— Дорого вышло?
— Двести пятьдесят примерно.
Валентина Сергеевна молча кивнула. Тётя Галя присвистнула:
— Ничего себе, двести пятьдесят. На эти деньги раньше машину покупали.
— Тёть Галь, сейчас на эти деньги даже «Ладу» нормальную не купишь, — хмыкнула Лера.
Все засмеялись. Атмосфера становилась тёплой. Лера поймала взгляд Алексея и подмигнула: мол, давай, пора. Он прокашлялся.
— Мам. Пап. Мы, собственно, чего пришли-то. Насчёт квартиры.
Валентина Сергеевна медленно положила вилку. Николай Петрович поднял глаза. Тётя Галя вдруг стала очень интересоваться огурчиком.
— Какой квартиры, сынок?
— Ну как какой. Бабушкиной. Ты же говорила, как женимся, так ключи отдашь.
— Я такого не говорила.
Лера почувствовала, как внутри что-то тихо оборвалось.
— Валентина Сергеевна, вы же сами на Новый год при всех сказали. Я помню. Мы с Лёшей ещё Олегу об этом рассказывали, у нас свидетели есть.
— Я сказала «посмотрим». Это не «отдадим».
— Мам, ну ты чего? — Алексей растерялся. — Мы же на это рассчитывали. Мы специально машину не брали в кредит, чтобы на ремонт отложить.
— Лёш, — Валентина Сергеевна вздохнула. — Квартиру мы отдаём Наташе.
За столом стало тихо. Так тихо, что Лера услышала, как на кухне капает из крана.
— Какой Наташе? — выдохнул Алексей.
— Сестре твоей. Кому же ещё.
— Мам, ты… ты серьёзно сейчас?
— Серьёзней некуда.
Наташа была старше Алексея на шесть лет. Жила в Серпухове с мужем Русланом и двумя детьми. Лера её видела раза три за три года знакомства — та приезжала с вареньем, сухая, тихая, вечно уставшая. Лера её про себя называла «мымра». Не вслух, конечно.
— А что случилось-то? — спросила Лера, и голос у неё стал на полтона выше.
— Руслан ушёл. Неделю назад.
— В смысле — ушёл?
— В прямом. Нашёл себе молодуху на работе, собрал сумку и ушёл. С Наташкой двое детей осталось, пятилетний Ромка и Сонечка, ей три. Квартира в Серпухове съёмная, Руслан с неё деньги перестал давать сразу же. Наташа работает кассиршей в «Магните», тридцать две тысячи получает. Ты понимаешь, что это значит?
— Мам, но…
— Что «но»? Ей жить негде, Лёша. Совсем. Она к нам с детьми приедет, если мы квартиру не отдадим. А у нас двушка. Куда я её тут размещу?
Алексей молчал. Лера чувствовала, как под платьем становится жарко — от шеи, вниз, к животу.
— Валентина Сергеевна, — сказала она аккуратно, — я понимаю, Наташе сложно. Правда. Но у нас-то свадьба через месяц. Мы же всё спланировали.
— Лер, ну а что я могу? Это моя дочь. Она одна с двумя детьми. Что я, на улицу её выкину?
— Никто не говорит — на улицу. Но есть же другие варианты. Пусть алименты через суд. Пусть соцзащита.
— Соцзащита ей даст копейки. Это не жильё.
— А нам, значит, съёмную снимать?
— А вы взрослые, здоровые, без детей. Снимете.
Лера выдохнула. Тётя Галя молча жевала огурчик и смотрела то на одного, то на другого, как на теннисном матче.
— Пап, — Алексей повернулся к отцу, — ты чего молчишь-то?
Николай Петрович откинулся на спинку стула. На нём был свитер, который Лера помнила ещё с прошлой зимы — серый, с двумя полосками на воротнике.
— А чего говорить, сын. Мать права.
— Пап, но мы же…
— Ты взрослый мужик, Лёш. Тебе тридцать один год. У тебя работа, зарплата не маленькая. У Леры тоже работа. Вы в съёмной двушке живёте, платите двадцать пять тысяч, ну снимете ещё раз, когда договор кончится. Никто не умер.
— Это не справедливо.
— Что не справедливо?
— Ты мне ту квартиру с четырнадцати лет обещал. «Как женишься, Лёша, как семью заведёшь, так отдадим». Я всю жизнь на это рассчитывал.
— А Наташа рассчитывала, что у неё муж будет. А он вон что выкинул. Жизнь, сынок, она такая штука — планы меняет.
Тётя Галя не выдержала.
— Лёш, ну ты пойми правильно. Наташка же… она же мать двоих детей. Ей в ноги кланяться надо, что она столько терпела этого Руслана. Он же её пил по-чёрному последние два года, ты же знаешь.
— Знаю, — буркнул Алексей. — Но при чём тут квартира?
— При том, что идти ей некуда, вот при чём!
Лера поднесла к губам бокал. Пить не хотелось, но нужно было занять руки.
— А можно мне уточнить, — сказала она. — Квартира на Шаболовке, правильно? Однушка, тридцать четыре метра?
— Ну да, — кивнула свекровь. — Бабы Нюрина.
— Она сколько стоит сейчас, по-вашему?
— Лера, ты чего?
— Я просто интересуюсь. Пятнадцать миллионов?
— Около того. И что?
— А то, что Наташе двоим детям в тридцати четырёх метрах жить будет тесно. Пять лет — и Ромке отдельная комната нужна. А квартира с двумя комнатами в Москве стоит от двадцати. Вы думали, где она возьмёт на доплату?
Валентина Сергеевна посмотрела на Леру. Взгляд стал другим — острее.
— А это уже не твоё дело, Лерочка.
— Как это — не моё? Я через месяц вашей невесткой становлюсь.
— Вот именно, что через месяц. А Наташа — моя дочь уже тридцать семь лет.
Алексей попытался сгладить.
— Мам, Лер, давайте не ругаться. Мам, ну послушай. А если так — вы Наташе помогаете с арендой, она снимает в Серпухове, подаёт на алименты, и годик-два перекантуется. А мы — в бабушкину. Всё же по-честному.
— Лёша, — мать устало потёрла переносицу. — Аренда в Серпухове двадцать тысяч. Умножь на двадцать четыре месяца. Это почти полмиллиона. У нас нет таких денег на подаренье. А у Наташки подавно.
— А у меня с Лерой есть, по-твоему?
— А ты и не должен. Ты должен свою жизнь строить.
— Так я и строю! С этой квартиры.
— Со съёма ты её строй. Как все.
Лера наконец поставила бокал. Рука не дрожала. Голос тоже.
— Валентина Сергеевна, я правильно понимаю. Вы сейчас говорите, что квартиру, которую три года обещали нам, вы отдаёте Наталье. Потому что у неё муж ушёл.
— Правильно.
— И про нашу свадьбу через месяц — ну, вроде как, сами разбирайтесь.
— Лера, при чём тут свадьба?
— При том, что мы планировали жить в бабушкиной квартире. Это было условие. Алёша, скажи.
Алексей молчал.
— Алёш, скажи.
— Лер…
— Ты чего «Лер»? Ты мне в феврале что говорил? Что как поженимся, сразу переезжаем, а эту съёмную бросаем. Ты мне это говорил?
— Ну говорил.
— И теперь что?
Алексей отвёл глаза.
— Ну давай ипотеку возьмём.
— Какую ипотеку, Алёш?! — Лера даже не заметила, что повысила голос. — Ты меня сейчас серьёзно? У тебя зарплата сто двадцать, у меня девяносто. Ипотека под двадцать процентов. Это платёж больше ста тысяч в месяц при первоначалке в три миллиона. Где у нас три миллиона?
— На свадьбу столько отложили…
— На свадьбу двести пятьдесят. И те почти все ушли. И свадьба через месяц, Алексей. Через. Месяц.
Тётя Галя издала странный звук — как будто хмыкнула и кашлянула одновременно.
— Лерочка, а ты, смотрю, всё посчитала.
— А я что, по-вашему, идиотка, тётя Галь? Я бухгалтером в «Пикнике» работаю восемь лет. Я считать умею.
— Так, — Валентина Сергеевна хлопнула ладонью по столу. — Давайте без истерик. Лер, ты успокойся. Лёша, ты тоже. Мы что, чужие люди? Мы семья.
— Семья, — глухо сказал Алексей. — Мам, я понимаю Наташу. Честно. Но вы поймите и меня. Мы ж правда на эту квартиру всё спланировали. Лера уже обои выбирала.
— Ну переиграй.
— Как переиграть, мам? Мы свадьбу уже оплатили половину. Ресторан предоплата сто тридцать тысяч. Невозвратная. Если отменим — сто тридцать в никуда.
— Не отменяй.
— А где жить?!
— Где жили — там и живите. В съёмной.
— За двадцать пять тысяч в месяц? До старости?
— До тех пор, пока сами не накопите.
Алексей уставился в тарелку. Оливье он не тронул.
Лера отодвинула стул, встала.
— Алексей. Пойдём.
— Подожди.
— Чего ждать? Ты всё слышал. Пойдём.
— Лер, сядь. Давай спокойно.
— Я абсолютно спокойно. Пойдём домой, обсудим.
— Мы дома и обсудим. Сядь.
Она села. Медленно. Не глядя на свекровь.
— Хорошо. Давайте спокойно. Алексей, у меня вопрос. Один. Ты, получается, отказываешься от своих слов? От всего, что ты мне год обещал?
— Лер, ну какой отказ. Мама ситуацию объяснила.
— Я тебя спрашиваю — ты от своих слов отказываешься?
— Я не отказываюсь. Я… я в растерянности.
— Понятно.
Она снова встала. Взяла со спинки стула сумку. Чёрную, из «Зары», купленную ещё до того, как «Зара» ушла из России — Лера хранила её, как реликвию.
— Алексей. Я тебе чётко скажу, при твоих родителях и при тёте Гале. Без квартиры ты мне никто, Алёш. Я не для того с тобой три года, чтобы в тридцать два в съёмной однушке обои мужу подклеивать.
За столом стало очень тихо.
Николай Петрович поднял голову. Валентина Сергеевна медленно поставила бокал. Тётя Галя приоткрыла рот.
— Повтори, — сказала свекровь.
— Что повторить?
— Что ты сейчас сказала.
— Я сказала то, что думаю. А вы все делали вид, что это любовь. Это не любовь была, Валентина Сергеевна. Это контракт. В контракте была квартира. Вы из контракта квартиру убрали — контракт закрыт.
— Лера, — Алексей поднялся. — Ты чего говоришь-то?
— То, что должна была ещё вчера сказать. Свадьба отменяется.
— Лер!
— Алёш, я сейчас еду домой, собираю вещи и уезжаю к Марине. Залог за ресторан — пополам. Платье я уже купила — оставлю себе. Кольца вернёшь ювелиру, они обмениваются в течение четырнадцати дней, я проверяла.
— Ты… ты это серьёзно сейчас?
— Серьёзней некуда.
Она развернулась и пошла к двери.
— Лера, стой! — Алексей кинулся за ней. — Ты чего творишь? У нас же свадьба! Гости приглашены!
— Сам гостей обзвонишь.
— Лера!
Она уже была в прихожей. Надевала босоножки, присев на пуфик. Руки двигались быстро, аккуратно, как будто она делала это тысячу раз. Застёжку застегнула с первого раза.
— Алёш. Я тебе объясню по-человечески. Я тебя не бросаю. Я просто не хочу в тридцать два года начинать сначала, с нуля. У меня подруги уже в своих квартирах живут. Катя на Алексеевской трёшку с мужем взяла. Ирка в новостройке на Некрасовке. Марина в Подмосковье дом строит. А я что — буду двадцать пятой в очереди на твоё наследство, которое сестре уходит? Нет, спасибо.
— Лер, ну ипотека же.
— Тебе тридцать один. Выплачивать будешь до шестидесяти двух. Здоровья своего мне не жалко? Твоего?
— Значит, всё, да?
— Значит, всё.
Она открыла дверь. Обернулась.
— Да, Алёш. Тортик забери. Я его не люблю, «Прагу».
И вышла.
Алексей вернулся на кухню. Сел. Посмотрел на мать. Мать смотрела на него.
— Ну, — сказала Валентина Сергеевна, — вот и всё.
— Мам, что «всё»?
— Всё, сынок. Ты квартиру только что потерял. И невесту. В один вечер.
— Мам, это ты! Это из-за тебя!
— Это из-за меня?
— А из-за кого ещё? Ты бы промолчала про Наташку, я бы её привёл, мы бы пожили, потом бы с Наташкой разобрались…
— Ты себя сейчас слышишь, Лёша?
— А что?
— Ты сейчас сказал — «потом бы разобрались». То есть Наташка с двумя детьми пусть где хочет живёт, а вы с Лерой в бабушкиной квартире — под фотообои.
— Мам, ну я не это имел в виду.
Николай Петрович налил себе водки. Медленно. Выпил, не закусывая.
— Лёша, — сказал он. — Ты вот сейчас на стул смотрел, когда Лерка тебя спрашивала, отказываешься ты от слов или нет. Знаешь, почему ты на стул смотрел?
— Почему?
— Потому что Лера для тебя была такая же квартира. Удобная, красивая, тёплая. Ты на неё рассчитывал. А сейчас удобство кончилось, и она тебе сразу противная стала.
— Пап, это неправда.
— Правда, сын. А самое обидное — для неё ты тоже был квартирой. Только ещё и ходячей.
— Пап!
— Что «пап»? Всю жизнь тебе «пап». Ты вон к матери на тридцать первом году пришёл: «мам, дай». Хотя бы раз спросил — мам, как у тебя давление? У отца что со спиной? Нет. Только «дай».
— Коль, хватит, — тихо сказала Валентина Сергеевна.
— Не хватит. Пусть слышит. Наташка нам раз в неделю звонит. Ромка на бабушку орёт в трубку. Сонька стишки рассказывает. А Лёшка — он когда последний раз звонил не по делу? Ну, Лёш?
Алексей молчал.
— Вот и не помнишь.
Тётя Галя, которая всё это время молчала, вдруг подала голос:
— Валь, а можно я скажу?
— Скажи, Галь.
— Лёшка, ты на Лерку не злись. Она, конечно, баба оторва и характер у неё дай боже. Но она вам сейчас большое одолжение сделала.
— Какое?
— Она вам показала, кого ты чуть не женил на себе. Если б не бабулина квартира — вы б через два года всё равно разбежались, только с ребёнком уже. И с ипотекой.
— Тёть Галь…
— А я тебе ещё одно скажу. И ты не обижайся. Ты тоже не сахар. Мать тебя с отцом полжизни подкармливают. То холодильник, то стиралку, то машину им помогли купить. А ты всё — дайте, дайте. Тридцать один год, Лёшенька. В наше время в тридцать один уже второго рожали.
Алексей уткнулся взглядом в оливье.
Тётя Галя добавила ещё тише:
— Наташке-то сейчас тяжелее всех. Ты представь. Ромка маленький, спрашивает — папа где. Соня плачет по ночам. И мать с отцом ей это крыло подставили. А ты, большой такой, обиделся, что у тебя игрушку забрали.
— Это не игрушка.
— Это квартира, Лёша. Она мёртвая. А Наташка живая.
Алексей ушёл около одиннадцати. Уехал на такси — машину не завёл, не было сил. В съёмной двушке было пусто. Лера забрала не всё, но самое важное — косметичку, фен, ноутбук, зарядки. На тумбочке осталось её кольцо с камушком, которое он ей подарил на 14 февраля. Рядом записка:
«Алёш, не звони мне неделю. Потом поговорим про ресторан и про кольца. Не устраивай сцен. Лера.»
Он сел на кровать. Долго сидел. В кармане у него был ключ от съёмной, ключ от родительской и старый ключ от бабушкиной квартиры на Шаболовке — Валентина Сергеевна дала ему давно, когда бабушка ещё была жива, чтобы он полил цветы, если вдруг. Он этот ключ так и не вернул. Носил на связке.
Алексей снял ключ с кольца. Подержал в ладони. Потом положил на тумбочку, рядом с Леркиным кольцом.
В два часа ночи он позвонил Наташе.
— Лёш? — сестра ответила сразу, будто не спала. — Что случилось?
— Наташ, привет.
— Что у тебя с голосом?
— Всё нормально. Я… я тебе просто позвонить хотел. Как ты там? Как дети?
На том конце помолчали.
— Ромка плохо спит. Сонька ничего, она маленькая, ещё не понимает.
— А ты?
— А я… — Наташа тихо засмеялась. — Лёш, я тридцать две получаю. Я как.
— Наташ. Я тебе денег перекину. Завтра. Тридцатку.
— Лёш, не надо.
— Надо. Ты мне сестра. Короче, я переведу.
— Лёш, ты чего?
— Ничего. Просто звоню.
Он положил трубку. Посмотрел на кольцо и на ключ, лежащие рядом на тумбочке. Взял ключ, подержал ещё раз. Встал, прошёл на кухню, достал из ящика конверт — серый, из «Почты России», там у него документы хранились. Вложил ключ в конверт. Написал сверху: «Мама, передай Наташе».
Заклеил.
Потом достал из холодильника недоеденную «Прагу», которую мать всё-таки сунула ему с собой. Отрезал кусок. Сел за стол. Съел. Встал. Вымыл тарелку и вилку. Поставил сушиться.
Выключил свет и лёг спать в одежде.