Участковый мялся на пороге и брезгливо морщил нос. Не из-за моего застиранного халата — из-за воя, который рвал барабанные перепонки даже из дальней комнаты. Третья коллективная жалоба от соседей снизу.
— Светлана Викторовна, — лейтенант снял фуражку и вытер лоб, — или вы своего зверя угомоните, или протокол. У бабки Зайцевой с четвертого этажа мигрень, говорит, в подъезде пахнет, как на псарне.
Я хотела провалиться сквозь кафель. В моей чистой, вылизанной до блеска «двушке», за которую пахала на полторы ставки, теперь стоял запах мокрой шерсти и собачьих испражнений. А всё из-за одного дурацкого сообщения, которое я, сердобольная дура, отправила родной кровиночке два с половиной месяца назад.
«Инн, приезжай. Ремонт — дело такое, чего маяться по съёмным углам».
Инна — моя младшая сестра — заявилась не одна. Приехала с Марселем. Так она называла полуторагодовалого бежевого пса, которого бережно вынула из переноски. «Королевский пудель, Света, — ворковала она, поправляя челку. — Родословная до пятого колена, команды знает по-французски». Брехня. Пёс знал только одну команду: жрать всё, до чего дотянется. За два месяца эта тварь сожрала мои новые туфли, купленные к юбилею, ножку серванта красного дерева и угол дивана. Вчера я проснулась, пошла на кухню и поскользнулась. На паркете расползлась огромная желтая лужа. Инна сидела за моим столом, пила мой кофе и философски заметила: «Он просто скучает по папе».
К тому моменту ремонт в её собственной квартире, по моим прикидкам, превратился в реставрацию Нотр-Дама. Я не выдержала.
— Инн, — сказала я, чувствуя, как дёргается веко. — Давай начистоту. Я устала. У меня давление двести на сто двадцать. Ремонт твой явно затянулся. Сними жильё.
И тут начался театр одного актёра.
— Света, ты чего? — она округлила глаза, и лицо её приняло выражение оскорблённой святоши. — Я же уволилась. Какие съёмные квартиры? Мама бы в гробу перевернулась, если бы узнала, что ты выгоняешь младшую сестру на улицу! Мы же родная кровь!
Я стояла, прижав тряпку к груди, и чувствовала, как поднимается волна тошноты. Уволилась. Ну да. А деньги на элитный корм и груминг у неё явно святым духом берутся.
Ночью я не спала. Что-то не давало покоя, какая-то мысль свербила, как заноза. Я полезла в антресоли. Не за ключами — за старой папкой с бабушкиными документами. Мы с Инной получили в наследство «трёшку» в центре. Бабушка завещала её нам двоим. Но Инна тогда ныла, плакала, жалась: «Света, оформим на меня, тебе же проще, у тебя своя квартира, а мне жить негде». Я махнула рукой. Да, у нотариуса мы были. Я помнила, как подписывала какие-то бумаги на отказ, но перед этим мы составляли ещё и предварительный договор о разделе наследства. Я тогда не вникала, просто подмахнула.
Перебирая пожелтевшие листы, я нашла выписку из ЕГРН. И охнула. Мы обе были вписаны как наследницы первой очереди. Отказа я не нашла. Только документ об определении долей. Моя половина никуда не делась.
У меня затряслись руки. Я открыла чат её дома. Инна, чтобы поставить машину, просила добавить свой номер в наш домовой чат. Я тогда добавила.
Я нашла её номер в общем списке жильцов её двора. Соседи обсуждали «парочку с коляской», которая снимает квартиру номер сорок два. Инна сдала нашу общую трешку за тридцать тысяч в месяц, пока я тут драила лужи за её псом.
Она сидела на моей шее, свесив ножки, и стригла купоны.
Утром Инна упорхнула с Марселем на стрижку. Я надела пальто и поехала к ней домой. Дождалась, пока из подъезда выйдет молодая мама с коляской.
— Здравствуйте, — я остановила её и достала выписку из ЕГРН. — Я Светлана. Ваша хозяйка — моя сестра. Квартира у нас в долевой собственности. Половина — моя. Я хочу знать сумму аренды и получить копию договора. Или я сейчас звоню участковому и пишу заявление о незаконном проникновении в мою долю.
Девушка судорожно сглотнула и вцепилась в ручку коляски. Вид у меня был спокойный и от этого ещё более пугающий.
Через десять минут у меня были скрины переводов на карту Инны и фотография договора аренды. Тридцать тысяч в месяц. За четыре месяца — сто двадцать тысяч рублей.
Вечером я накрыла ужин. Даже фаршировала перец. Инна впорхнула, бросила поводок, и Марсель тут же прыгнул на меня, пачкая скатерть. Я даже не шелохнулась.
— Инна, — сказала я, когда она потянулась за хлебом. — Давай обсудим бухгалтерию.
Я положила перед ней копию договора аренды, скриншоты переводов и выписку из ЕГРН.
— Квартира бабушки — наша общая. Половина арендного дохода — моя. За четыре месяца ты мне задолжала шестьдесят тысяч рублей. Плюс компенсация за испорченные вещи.
Инна поперхнулась. С её лица сползла маска вечной «младшенькой». Оно стало чужим, злым.
— Ты не имеешь права! — зашипела она. — Я там живу! Бабушка хотела...
— Бабушка хотела, чтобы мы делились, а не грабили друг друга, — отрезала я. — Завтра ты либо возвращаешь мне долю аренды и съезжаешь, либо я иду в суд. Статья 247 Гражданского кодекса, если что. Владение и пользование общим имуществом. И в налоговую заодно позвоню. Тебе это надо?
Инна замерла. В её глазах вращались цифры, как на неисправном калькуляторе. Суд, налоги, штрафы... Кормить пса будет не на что.
Она не сказала ни слова. Встала и пошла в комнату. Швыряла вещи в сумку молча, сжав губы в тонкую нитку. Через час в моей квартире стояла тишина. В коридоре остались только клочья собачьей шерсти и погрызенный тапок.
Я открыла форточку настежь. Морозный воздух пах зимней чистотой. Кончилась сказка про бедную родственницу.
Чужую жизнь обустраивать за счёт родни — дело нехитрое. Но надо помнить: тот, кого ты считал бессловесным матрасом для вытирания ног, может оказаться собственником. И тогда вчерашняя халява обернётся долгами, судом и выселением в ночь. И будет абсолютно прав.