Звук пощёчины в тишине сталинской квартиры прозвучал сухо и окончательно, как лопнувшая под сапогом сухая ветка.
Я не закричала. Просто почувствовала, как левая щека мгновенно наливается свинцовым жаром, а в ухе поселяется тонкий, противный писк. Взгляд уткнулся в тарелку: на жёлтом месиве салата «Мимоза» расплывалось яркое алое пятно. Моя кровь. Капля за каплей, она медленно пачкала праздничный майонез, превращая угощение в какой-то дурной натюрморт.
Артём стоял надо мной, тяжело и ритмично сопя. Его пальцы, всё ещё сжатые в кулак, подрагивали у самого моего лица. Пахло его дорогим парфюмом, смешанным с перегаром и чем-то кислым. За столом сидели двенадцать человек — «гвардия» моей свекрови, Валентины Павловны. Соседи в накрахмаленных воротничках, бывшие коллеги по институту, подруги с высокими начёсами. И тишина. Такая густая, что слышно было, как на кухне капает кран.
— Рот закроешь, когда я с матерью разговариваю, — выдохнул Артём.
Он не орал. Он произнёс это буднично, как будто сделал замечание за грязную обувь в прихожей. Валентина Павловна, виновница торжества, которой сегодня исполнилось шестьдесят два, лишь медленно поправила жемчужную нить на шее. Она даже не посмотрела в мою сторону.
— Марьяна, деточка, ну не делай сцену, — приторно-ядовито пропела она, пригубив вино. — Сама ведь довела. Мужчину нельзя попрекать деньгами при гостях. Кушай горячее, утка же остынет.
И всё. Дюжина людей моментально и синхронно уткнулась в свои тарелки. Вилки заскрежетали по фарфору, кто-то кашлянул, кто-то начал обсуждать погоду. Они вычеркнули меня из пространства, как только Артём поднял руку. Только мой свёкор, Степаныч, старый заводской мастер, медленно отложил салфетку. Его рука, покрытая узловатыми венами и шрамами от стружки, заметно дрожала.
Артём вальяжно опустился на стул и потянулся к графину. Он сиял. В его голове всё было правильно: жена напомнила про непогашенные кредиты и неоплаченную коммуналку в присутствии «уважаемых людей» — жена получила «урок».
— Степаныч, слышь, — Артём обернулся к отцу, игнорируя моё существование. — Я на выходных забор на даче сносить начну. Закажу из бордового профнастила, чтобы солидно, как у людей. И ту старую баню-гнилушку — под трактор. Хватит там тряпьё коллекционировать, я там нормальную зону отдыха сделаю, с мангалом и бассейном.
Он говорил о моей даче. О тех шести сотках в Малаховке, которые достались мне от бабушки. О доме, где я знала каждую трещинку на крыльце и где прошлым летом своими руками высаживала сортовые пионы. Я, дура пятидесятипятилетняя, месяц назад «подарила» её ему. Хотела, чтобы он чувствовал себя хозяином, чтобы перестал комплексовать из-за того, что я тащу на себе весь наш бюджет. Думала, это спасёт наш брак.
— Забор не трогай, — глухо бросил Степаныч, не поднимая глаз.
— Это ещё почему? — Артём хмыкнул, отправляя в рот кусок ветчины. — Моя земля, по закону всё. Марьяна сама отписала, по доброй воле, нотариус подтвердит. Теперь я тут решаю, где баня, а где кострище. Правда, кисуль?
Он посмотрел на меня с такой нескрываемой, сытой властью, что меня затошнило. В его глазах я была лишь досадным приложением к недвижимости. Мебелью, которую можно передвинуть или «подремонтировать» по настроению.
Я медленно поднялась. Ноги были ватными, в коленях противно дрожало, но в голове впервые за долгие годы стало кристально ясно. Я вытерла губу тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке.
— Степаныч, — я посмотрела на свёкра. — Вы ведь видели? И все здесь сидящие видели?
Старик встал, тяжело опершись на стол, отчего хрусталь жалобно звякнул.
— Видел, дочь. И подтвержу. Где надо — подтвержу. Даже против него.
Артём зашёлся в лающем, пьяном смехе, откидываясь на спинку стула.
— И что ты подтвердишь, батя? Что я жену «воспитываю»? Ой, напугали ежа... Подумаешь, оплеуха. В полиции даже бумагу марать не станут — семейные разборки, бытовуха, сами разберетесь. Ты, Лидка, лучше сядь и не позорься, а то ведь и второй раз прилететь может.
Я потянулась за своей сумкой, которая висела на спинке стула. Руки не дрожали.
— В полицию я, конечно, заявлю, Тёма. Но не ради штрафа и не ради твоего раскаяния, которого нет, — мой голос был тихим, но в комнате снова воцарилась могильная тишина. — Ты, видимо, забыл, что я не только «кисуля», а юрист, который тридцать лет выгрызает имущество для клиентов.
Артём замер с рюмкой у самого рта. Его глаза сузились.
— Послушай меня внимательно, «владелец заводов и пароходов», — я сделала шаг к нему, игнорируя шипение свекрови. — Прямо сейчас открой в своём телефоне статью 578 Гражданского кодекса РФ. Там чёрным по белому написано: даритель имеет право отменить дарение, если одаряемый совершил покушение на его жизнь или преднамеренно причинил ему телесные повреждения.
Артём попытался что-то вставить, его лицо начало приобретать багровый оттенок, но я не дала ему вставить ни слова.
— Эта пощёчина при свидетелях и видеоняня, которую твоя мать поставила в углу, чтобы следить за прислугой, — это моё заявление в суд. Я сейчас еду в травмпункт, фиксирую ушиб и рассечение, беру показания Степаныча, а завтра подаю иск об аннулировании договора дарения в связи с твоей вопиющей неблагодарностью. Дача вернётся ко мне, Тёмочка. А ты вернёшься в свою съёмную конуру к маме.
Лицо мужа начало менять цвет — от самодовольного багрового до землистого, серого. Он понял. Понял, что забор, профнастил и, главное, возможность продать мою землю, чтобы закрыть свои мутные игровые долги, только что превратились в пыль.
— Марьян, ну ты чего… Я же просто перебрал, — забормотал он, пытаясь поймать мою руку. — Ну, праздник же у матери, нервы ни к черту. Мам, ну скажи ей! Мы же одна семья!
Валентина Павловна, почуяв, что её «мальчик» лишается единственного стоящего актива, тут же засуетилась, вытирая салфеткой несуществующие крошки со стола.
— Мариночка, радость моя, ну зачем так официально? Семейное дело же… Артёмка просто вспылил, с кем не бывает? Сядь, выпей водички, давай забудем этот инцидент. Ты же мудрая женщина.
— С ним — бывает. Со мной — больше нет, — я перекинула сумку через плечо. — Степаныч, спасибо. Проводите меня до такси? Мне неприятно находиться в помещении, где ложь пахнет сильнее, чем утка.
Старик молча взял меня под руку и повёл к выходу. Артём что-то кричал вдогонку, пытался вскочить, но отец просто обернулся и так посмотрел на него, что «герой» моментально осел обратно на стул.
Через три месяца суд аннулировал сделку. Оказывается, закон — штука очень эффективная, когда ты перестаёшь жалеть того, кто тебя не жалеет. Артём съехал из моей жизни с одним баулом, в котором гремели его игровые приставки и пара мятых рубашек.
Знаете, что в этой истории самое мерзкое? Не удар. Синяк сошёл через неделю. Страшнее всего — те десять пар глаз, которые продолжали методично жевать салат, пока меня унижали.