Дарья Десса. Авторские рассказы
До берега сам
Утро пришло серое, без солнца. Туман лежал на воде плотно, как вата, и лодка врезалась в него тихо, почти беззвучно – только вёсла хлюпали да скрипели уключины. Их водой сколько ни поливай, а всё равно – сделаешь несколько движений, и противный звук возвращается. Андрей грёб, Сергей сидел на корме, держался руками за борта и смотрел назад, туда, где берег уже растворился в молоке.
– Далеко заходим, – сказал Андрей. Не спросил, а просто озвучил, чтобы нарушить тишину. Здесь, на озере, она казалась какой-то… тревожной, что ли.
– Давай, что ли, здесь встанем, а то и так уже далеко забрались, берега почти не видно, – предложил Сергей.
Андрей поднял весла, сбросил «кошку». Лодка по инерции прошла еще немного и остановилась. Вода была черная, спокойная. Глубоко тут – озеро старое, ледниковое, дна не достать. Братья стали молча возиться с удочками. Они всегда так – могли по полчаса не говорить, и это было нормально, считалось своим, вполне естественным. С детства умели находиться рядом друг с другом, – играть, например, – и не произносить ни слова. Мать, бывало, смотрела на них и говорила: «Вот они какие, мои мальчики. Близнецы душой, хоть и появились на свет с разницей в три года».
Сергей старший. Всегда был первым – в школе, на работе, в жизни. Нашел Катю первым. Женился тоже. Всё, как полагается: сначала старший брат.
Андрей достал из рюкзака пластиковые стаканчики и бутылку водки. Открыл её, крышку, чтобы озеро не засорять, кинул обратно. Разлил до половинки в посудины.
– Ну что, братишка. Давай. За рыбалку. За клёв и улов!
– Хороший тост, – усмехнулся Сергей.
Выпили. Водка была не слишком холодная, но пошла хорошо – утро, озеро, промозгло, туман. Сергей поправил поплавок, закинул удочку, уперся локтями в колени и уставился на воду. Андрей повторил его движения, но следил не за своим поплавком, а за братом. Что-то было в нем сегодня не то. Младший ощущал это со вчерашнего вечера, когда старший позвонил и сказал: «Братишка, поехали завтра на озеро? Только мы двое, давно вместе никуда не выбирались». Голос при этом у него был, как у человека, которому надо… исповедаться в чём-то, что ли? Андрей хотел даже поделиться этим своим неожиданным предположением с женой, но она к тому времени уже смотрела свой любимый сериал. Тревожить её муж не решился: себе дороже выйдет.
Разлили по второй. По третьей.
Туман чуть поредел, но берега по-прежнему видно не было. Казалось, что браться одни на свете посреди черной воды. Где-то далеко крикнула птица, ей отозвалась вторая, потом неподалёку плеснула рыба хвостом. Андрей посмотрел вверх – небо было белым и плоским, без единого просвета. Такое бывает только ранней весной, когда зима ушла, а лето еще не решило, приходить ли.
Он любил это озеро. Они сюда ездили с отцом, еще детьми. Батя брал старую деревянную лодку – вот эту самую, которую ежегодно приходилось латать, забивая щели паклей и заливать гудроном, – и они выходили на середину. Отец курил трубку и молчал, а они с Сергеем удили и тоже хранили тишину, потому что так надо было. Батя однажды им пояснил: у рыбы нет ушей, но они хорошо ощущают вибрацию. Звуки – это волны, только невидимые, та же вибрация. Потому рыбалка – это не место для разговоров. Отец умер семь лет назад. Лодка осталась. Братья продолжали за ней ухаживать.
– Андрюх… – нерешительно сказал Сергей и замолчал.
Младший ждал.
Старший снял бейсболку, повертел в руках, надел снова. Потер лицо ладонью. Долго смотрел на поплавок. Тот стоял неподвижно – рыба сегодня не шла.
– Мне надо тебе кое-что сказать. Давно надо. Я… – он запнулся, снова провел рукой по лицу. – Давай еще по одной сначала.
– Давай.
Снова выпили. Сергей смотрел на воду. Молчал долго – так, что Андрей уже подумал: «Передумал, не скажет, накроется этот разговор». Но старший внезапно выдал:
– Я сплю с Катей, – сказал и поджал губы.
Андрей не сразу понял. Вернее – услышал сразу, но мозг отказался принять, поставил защиту, секунды три работал вхолостую. Катя. Его Катя. Жена. Кате тридцать два. Они познакомились на дне рождения у общих друзей, она смеялась над чем-то, запрокинув голову, и рыжеватые волосы рассыпались по плечам, а он подумал: «Вот она, кто мне нужен». Они поженились через год.
– Чего ты сейчас сказал? – тихо спросил Андрей.
– Я сплю с твоей Катей. Уже почти десять лет.
Андрей посчитал. Их сыну Максимке девять. Господи…
– Нет, – сказал он не Сергею – себе. – Подожди… Как это вообще…
– Я понимаю, братишка, что…
– Нет, подожди, – Андрей сложил руки на груди, сцепив их в подобие замка. – Ты сейчас сказал: десять лет?
– Почти. Девять с половиной.
– Девять с половиной, – повторил Андрей, просто чтоб услышать эти слова в воздухе, убедиться, что они существуют, а не послышались на нетрезвую голову.
Сергей смотрел на воду, на неподвижный поплавок. Лицо у него было серое, как туман вокруг. Поскольку младший ни слова больше не произносил, он продолжил свою исповедь:
– Я каждый раз говорил себе: последний раз. Каждый раз. Клялся. Ложился спать и думал: всё, больше никогда. И по новой. Не знаю, что это такое и как называется, но оправданий нет, я знаю. Никаких оправданий нет и быть не может. Это предательство. Самое настоящее предательство.
– Как это началось? – спросил Андрей. Голос свой он не узнал.
Сергей помолчал.
– Ты уехал в командировку. Первый год вы жили. Она позвонила мне, что-то с трубой в ванной, вода текла. Я приехал, починил, – он остановился, как будто дальше были слова, которые не хотели выходить. – Не буду рассказывать, как. Не в том суть. Важно, что я сделал это, и потом снова, и снова. И остановиться не мог. Или не хотел. Я уже сам не знаю.
– А она?..
– Она тоже мучается, поверь, – Сергей наконец посмотрел на брата, и в глазах у него было что-то такое, от чего Андрею стало физически плохо, – не гнев и не вызов, а что-то беспомощное, раскрытое, как глубокая незаживающая рана. – Она говорила мне: давай прекратим. Несколько раз предлагала. И я отвечал: да, всё, это последний раз. И снова. Я знаю, она страдает. Видно же.
– Она моложе тебя… – пробормотал Андрей, пытаясь осмыслить.
– Да. Намного моложе была, когда всё началось. Глупая, не знала жизни. Я понимал это и всё равно. Воспользовался. Это хуже всего… Я тебе хуже любого врага. Враг хоть открыто действует, а я…
Андрей смотрел на брата и думал о странных вещах. О том, как они в детстве делили одну комнату и Сергей боялся темноты, а он, младший, нет и потому приходил, ложился с ним рядом и спал с краю, чтобы своим присутствием защитить старшего от тех ужасов, которые к нему иногда приходили из темноты. О том, как Сергей приехал в роддом, когда родился Максимка, и держал его на руках и плакал от счастья за младшего брата – здоровый мужик тридцати лет! – и Андрей тогда думал: «Вот что такое настоящая семья, моя, мои самые близкие люди». О том, как на похоронах отца Сергей положил ему руку на плечо, и ладонь была твердая, надежная, и Андрей думал: «Пока этот человек рядом, я не пропаду».
Девять с половиной лет.
Значит, когда отец умирал, и они сидели в больнице рядом на пластиковых креслах, – уже тогда. Когда вместе красили забор на даче прошлым летом и смеялись над какой-то глупостью – уже тогда. Да что там… практически с того, получается, первого из с Катей года совместной жизни.
– Максимка… – сказал Андрей, несколько раз стиснул и отпустил челюсти. – Получается, он от тебя?
– Я не знаю, – сказал Сергей. – Правда не знаю, братишка.
Это было хуже любого ответа. Андрей посмотрел на черную воду. Где-то там, на дне, лежали коряги и камни, и темнота, и всё то, что опускается на дно и больше не всплывает.
– Почему сейчас? – спросил он наконец. – Зачем именно сейчас рассказал?
Сергей долго молчал. Поплавок качнулся чуть-чуть – может, рыба прошла рядом, задела леску, – и снова замер.
– Потому что я больше не могу, – голос у него надломился. – Смотрю на тебя и понимаю: так больше нельзя. Вижу Максимку – ему девять, он смотрит на меня как на дядю Серёжу, хорошего, надежного, – и сердце кровью обливается. Смотрю на себя в зеркало… и ненавижу. Мне казалось: скажу, и что-то изменится. Или станет легче. Или хуже. Всё равно что-то. Потому что вот так дальше – просто уже невозможно.
– Думаешь, тебе станет легче?
– Да…
– А мне нет.
– Знаю.
Андрей взял бутылку. Налил себе полный стакан и выпил без слова. Поставил пустую посудинку на дно лодки. Он думал о том, что сейчас надо сказать что-то. Важное, весомое, правильное, – такое, что расставит всё по местам. Но слов не было, и логичного ничего не складывалось в голове. Там вихрился только туман из обрывков мыслей и воспоминаний, а ещё лилась отовсюду черная вода. Сидящий напротив брат, который всегда оказался одним из самых близких людей на свете, теперь выглядел незнакомцем, чужим и страшным.
– Помнишь, как отец учил нас плавать? – тихо спросил Андрей. – На этом самом озере.
Сергей глянул на него осторожно, как смотрят на человека, не зная, что тот сейчас сделает.
– Помню.
– Тебе было лет двенадцать. Мне девять. Он взял тебя и просто бросил с мостков. Без предупреждения. Как же громко ты заорал! – Андрей почти улыбнулся, но это была не улыбка. – Вопил на всю округу, что утонешь, что убьешь его, когда выберешься. А он стоял на мостках и смотрел. Руки тебе не подал. И ты выплыл.
– Да, было дело…
– И я потом сам прыгнул. Смотрел на тебя и сиганул следом. Подумал: если Серёжка сумел, то и у меня обязательно получится!
– Ты всегда был смелее.
– Нет. Просто мне было на кого смотреть. – Андрей помолчал. – Ты всегда являлся для меня примером.
Сергей ничего не сказал. Он, кажется, понял, что сейчас будет – понял по голосу, по тому, как Андрей выпрямился. Догадался и не сдвинулся с места.
Андрей встал. Лодка качнулась, осела на один борт, едва не зачерпнув бортом воду. Он устоял. Сергей смотрел на него снизу вверх. Лицо спокойное. Ждал.
– Вставай.
– Андрей, я...
– Вставай, говорю.
Старший поднялся. Они стояли друг напротив друга в маленькой деревянной лодке посреди черного озера, и она ходила ходуном, и туман вокруг, и тишина. Два брата. Три года разницы. Тридцать с лишним лет рядом. Девять с половиной лет этого.
Андрей смотрел в лицо брата. Вот оно – то, которое знал лучше своего. Брови вразлет, складка между бровями, которая появилась, когда им обоим было за тридцать. Серые глаза. Такое родное, а теперь вдруг ставшее чужим. Он взял Сергея за воротник обеими руками.
– Лодка перевернется, – тихо сказал старший.
– Не перевернется.
– Андрей...
– За что ты так? – очень тихо спросил младший. – Что я тебе плохого сделал?
Сергей молчал. В глазах у него проступили слёзы.
– Ответа нет, – сказал Андрей. – Нечего тебе сказать, – и он толкнул его. Не ударил – пихнул обеими руками в грудь, сильно и резко. Сергей взмахнул руками, неловко шагнул назад и опрокинулся в воду. Плеск был громкий, неожиданный в тишине, и лодку мотануло, Андрей едва устоял, присел и схватился за борта.
Сергей вынырнул через секунду. Задышал часто, отфыркался – вода в мае ледяная, это не летнее купание. Подплыл, уцепился за борт лодки.
– Андрюх, – сказал сипло. – Далеко до берега.
– Сам доберешься, – сказал младший.
– Тут километр будет.
– Доберешься. Ты же умеешь. Я сам видел.
– Вода холодная.
– Греби быстрее.
Он взял весло. Сергей держался за борт. Они смотрели друг на друга – один в лодке, другой в воде, – и молчали. Потом старший отпустил лодку. Андрей опустил вёсла в воду и принялся грести медленно и ровно, как учил отец: не рви, береги руки, путь длинный. Он видел, как Сергей плывет – тяжело, широкими гребками. Слышал его дыхание. Потом туман взял звук, и стало тихо, и только скрипели уключины.
Берег проступил из тумана постепенно – сначала темная полоса елей, потом мостки, потом белая «Нива», одинокая на пустом берегу. Андрей вытащил лодку, привязал. Сел на мостки. Достал телефон – нет сети, как всегда здесь. Убрал. Сидел и ждал. Смотрел на воду. Думал о Максимке – о том, как тот ест суп и дует, смешно выпячивая губы. О Кате – как теперь с ней говорить, смотреть на нее и вообще. О том, что девять с половиной лет – это вся Максимкина жизнь и еще немного.
Что самое страшное в предательстве – не сам момент, не тот первый раз, когда это случилось, а всё остальное время. Получается, столько лет тебе смотрели в глаза и скрывали, лгали. А это значит, все совместные воспоминания теперь приобретут другой оттенок, потому что на них будет лежать тяжёлая печать измены.
Потом подумалось, что Сергей сейчас плывет через холодное озеро, один, в тумане, и это правильно. Всё равно доберется, потому что умеет плавать, Андрей сам видел, тридцать с лишним лет назад, вот на этом самом озере.
Минут через двадцать пять из тумана показалась голова. Потом плечи. Сергей шел по дну там, где стало мелко, тяжело переставляя ноги, затем выбрался на берег – мокрый, серый, трясущийся. Остановился в нескольких шагах от Андрея. С него текло. Зубы стучали. Губы синие. Младший посмотрел на него, встал, подошел к машине, открыл багажник. Достал старое одеяло – он всегда возил его там на всякий случай. Кинул брату. Сергей стал снимать мокрую одежду. Замотался в воняющую бензином и пылью тряпку. Посмотрел на Андрея.
Они стояли так долго. Ели за спиной тихо шумели. Туман начинал редеть – медленно, неохотно, как будто не хотел оставлять их без укрытия.
– Поехали, – сказал наконец Андрей и сел за руль. Сергей сел рядом, мокрый, в одеяле. Машина завелась с первого раза. Грунтовка была разбитая, «Нива» прыгала на ямах, и за окном плыл лес, и небо было всё такое же белое и плоское.
Андрей не знал, что будет дальше. Не понимал пока, что скажет Кате. Не ведал о том, чей ребёнок у него растет. Решил просто: сначала нужно посадить этих двоих за стол и послушать, что скажут.