— Боюсь проспать твой крик.
— Я не кричу, — сказала Ангелина. — Я терплю.
— Вот поэтому и боюсь. Когда терпят — это страшнее крика
Третья неделя в Швейцарии выдалась тяжёлой. Ангелина почти не вставала с кровати. Химиотерапия высасывала силы, оставляя после себя только слабость, тошноту и пустоту. Волосы выпали почти полностью — остались только редкие бесцветные пушинки на макушке. Она не плакала. Она вообще перестала плакать после третьего сеанса. Только лежала, прижимая к себе Тишу, и слушала.
Слушала, как капает капельница. Как дышит Дина у кровати. Как ходит по коридору Алексей — тяжёлая, размеренная поступь старого миллиардера, который теперь ночевал в кресле и просыпался каждый раз, когда она шевелилась.
— Дедушка, — позвала она однажды утром.
— Я здесь.
— Вы спите?
— Нет.
— Вы никогда не спите.
— Сплю. Мало.
— Почему?
— Боюсь проспать твой крик.
— Я не кричу, — сказала Ангелина. — Я терплю.
— Вот поэтому и боюсь. Когда терпят — это страшнее крика.
Она помолчала.
— Дедушка, а когда приедут адвокаты?
— Сегодня. Ты откуда знаешь?
— Вера Павловна звонила. По телефону. Медсестра дала трубку.
— И о чём вы говорили?
— О том, что вы хотите меня удочерить. Вернее, установить опеку. Сделать меня Белозёровой.
— Ты не против? — спросил Алексей.
— Не знаю, — сказала Ангелина. — Я привыкла быть Прохоровой. Это мамина фамилия. Единственное, что от неё осталось, кроме писем.
— Ты можешь оставить мамину фамилию. Или взять двойную. Как хочешь.
— А вы что хотите?
— Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Тогда пусть будет двойная, — сказала Ангелина. — Прохорова-Белозёрова. Или Белозёрова-Прохорова. Как красивее?
— Прохорова-Белозёрова, — сказал Алексей. — Твоя мама была Прохорова. Пусть будет перед моей фамилией.
— А вы не обидитесь?
— Нет, — сказал он. — Я ни на что не обижаюсь. Кроме одного.
— Чего?
— Когда ты не ешь.
Она улыбнулась.
— Сегодня поем.
— Обещаешь?
— Обещаю. Ради Тиши.
Адвокаты прилетели из Москвы в полдень. Трое — двое мужчин и одна женщина — в строгих костюмах, с кожаными портфелями. Они говорили тихо, почтительно, стараясь не смотреть на лысую девочку в кровати.
— Алексей Николаевич, — сказал главный адвокат, высокий седой мужчина с умными глазами. — Все документы готовы. Анализ ДНК подтверждён. Суд вынес решение.
— Какое? — спросил Алексей.
— Вы признаны дедушкой. Ангелина Прохорова признана вашей внучкой. Ей присваивается фамилия Прохорова-Белозёрова. Вы назначаетесь её законным опекуном.
Алексей выдохнул.
— Спасибо.
— Не за что. Это наша работа.
— А я? — спросила Ангелина с кровати. — Я что должна сделать?
— Подписать, — сказал адвокат. — Вот здесь. Поставить палец с краской. Или написать своё имя. Но вы же... вы не видите.
— Я умею писать, — сказала Ангелина. — Я слепая, не глупая.
Она протянула руку. Адвокат вложил в неё ручку, положил лист бумаги на твёрдую папку.
— Вот здесь, — он взял её палец, приставил к нужному месту. — Подпись.
Ангелина вывела своё имя. Медленно, старательно, буква за буквой. Получилось неровно, но разборчиво.
— Всё, — сказала она. — Теперь я Белозёрова?
— Теперь вы Прохорова-Белозёрова, — поправил адвокат.
— А можно Прохорова-Белозёрова для документов? А дома — Прохорова? Чтобы мама не обижалась.
— Можно, — улыбнулся адвокат. — В паспорте будет двойная. А в жизни — как хотите.
Она повернула голову к Алексею.
— Дедушка, вы теперь мой официальный дедушка?
— Официальный, — сказал Алексей.
— А я — ваша официальная внучка?
— Самая официальная.
— А Тиша? Тиша тоже официальный?
— Тиша — неофициальный, — засмеялся Алексей. — Но самый главный.
— Тогда хорошо, — сказала Ангелина. — Теперь нас никто не разлучит?
— Никто.
— Даже болезнь?
— Даже болезнь.
Адвокаты ушли. Остались только документы — синяя папка с печатями, подписями, гербами.
— Почитайте мне, — попросила Ангелина. — Что там написано.
Алексей открыл папку. Прочитал первую страницу.
— «Решение суда. Об установлении родства. Белозёров Алексей Николаевич, 19.. года рождения, признан дедушкой Прохоровой Ангелины Алексеевны, 20.. года рождения. Девочке присваивается фамилия Прохорова-Белозёрова. Опекунство переходит к Белозёрову А.Н.»
— Алексеевны, — повторила Ангелина. — Это моё отчество.
— Да.
— Как у мамы?
— Твою маму звали Екатерина. Ты — Ангелина Алексеевна. Потому что твоего отца звали Алексей.
— Я не помню отца, — сказала Ангелина. — Он умер, когда я была маленькая.
— Я знаю.
— Он был строителем. Упал с лесов. Вера Павловна рассказывала.
— Ты похожа на него? — спросил Алексей.
— Не знаю. Я себя не видела. А вы... вы не знали его. Он не ваш сын. Он — чужой.
— Не чужой, — сказал Алексей. — Он отец моей внучки.
— Всё равно чужой, — вздохнула Ангелина. — Все чужие. Кроме мамы. И кроме вас. И щенков.
— И Дины, — напомнил Алексей.
— И Дины, — согласилась она.
Она попросила принести письма Кати — те самые сорок восемь, которые он читал в интернате.
— Вы прочитали их все? — спросила она.
— Не все, — признался Алексей. — Я прочитал двадцать три. Остальные — не хватило сил.
— Прочитайте сегодня, — попросила Ангелина.
— Зачем?
— Чтобы я знала. Какой была мама. Что она думала. Чего боялась.
Алексей взял двадцать четвёртое письмо. Разорвал конверт.
— «Папа, здравствуй. Это снова я, Катя. Сегодня Лине исполнилось два года. Я купила ей игрушку — мягкого зайца. Она его ощупала и сказала: "Мама, он пушистый, как щенок". Она никогда не видела щенка. Она вообще ничего не видит. Но она знает, что щенки — пушистые. Откуда? Не знаю. Может быть, чувствует...»
Алексей читал, а Ангелина слушала. Тиша спал у неё на груди. Дина вздыхала во сне.
— «Я боюсь, папа. Боюсь, что умру и не увижу, как она растёт. Что она останется одна. Что никто не возьмёт её к себе. Что её отправят в интернат...»
Ангелина шевельнулась.
— Отправили, — сказала она. — В интернат. Как мама и боялась.
— «...но я надеюсь на тебя, папа. Если это письмо дойдёт — найди её. Она маленькая. Она беззащитная. Она умеет только смеяться и просить. Просить еду для собак. Ей почему-то всегда жалко собак. Не знаю, в кого она такая...»
— В вас, — сказала Ангелина. — Я в вас такая. Вы тоже собакам помогаете. И щенкам.
— Я помогаю тебе, — сказал Алексей.
— А им — заодно. Значит, я в вас.
Алексей прочитал ещё три письма. В четвёртом — двадцать седьмом — Катя писала:
— «Папа, мне сделали операцию. Не помогло. Болезнь возвращается. Врачи сказали — полгода. Может быть, год. Лине — три года. Она уже говорит предложениями. Вчера сказала: "Мама, не бойся, я буду сильной". Она даже не знает, чего бояться. Но она чувствует. Она всегда всё чувствует...»
Ангелина отвернулась к стене.
— Я боюсь, — сказала она. — Не за себя. За Тишу.
— Тиша будет жить, — сказал Алексей.
— А если нет?
— Я обещал.
— Вы много обещаете.
— И всё выполняю.
— А мамины письма? Вы не ответили ни на одно.
Алексей замолчал.
— Не ответили, — повторила Ангелина. — Она ждала. А вы молчали.
— Я не знал, — сказал Алексей.
— Знали бы — ответили?
— Не знаю, — честно сказал он. — Я был другим. Злым. Чёрствым. Я думал, что деньги важнее писем.
— А теперь?
— Теперь я знаю, что письма — это всё. Что без них я бы тебя не нашёл.
Ангелина повернулась обратно.
— Прочитайте ещё одно, — попросила она.
— Тридцать первое. — Алексей разорвал конверт. — «Папа, сегодня Лина спросила: "Мама, а дедушка злой?" Я не знала, что ответить. Потом сказала: "Нет. Дедушка просто несчастный. У него никого нет. А когда никого нет — становишься злым". Она права. Я тоже была бы злой, если бы у меня никого не было. А у меня есть Лина. И Лина есть у меня. И мы не злые...»
— Я не злая, — сказала Ангелина.
— Я тоже теперь не злой, — сказал Алексей.
— Потому что я у вас есть?
— Потому что ты у меня есть.
— А если я умру — вы снова станете злым?
— Не знаю, — сказал Алексей. — Наверное, да.
— Тогда не умирать, — сказала Ангелина. — Ради вас. Чтобы вы не стали злым.
— Лучше ради себя, — сказал Алексей.
— Себя я не знаю. А вас знаю. И Тишу знаю. Вас жалко больше. Вы старый. Вам будет больно, если я умру. А Тиша — маленький. Ему тоже будет больно. А мне — нет. Мне будет всё равно. Потому что я умру.
— Не говори так, — попросил Алексей.
— Почему? Это правда.
— Потому что я прошу.
— Хорошо, — сказала Ангелина. — Не буду. Прочитайте лучше последнее письмо. Сорок восьмое. Самое последнее.
Алексей нашёл его. Самый старый конверт, пожелтевший, с потёртыми краями. Он разорвал его и прочитал:
— «Папа. Если ты читаешь это — меня нет. Забери Лину. Она любит собак. И не дай ей умереть от моей болезни. Прощай. Твоя глупая Катя».
Ангелина не заплакала. Она молча сжимала Тишу, прижимала его к груди.
— Мама просила тебя, — сказала она. — Ты выполнил.
— Я опоздал на десять лет.
— Но выполнил. И про болезнь... ты же не даёшь мне умереть? Даёшь? — она усмехнулась собственной шутке.
— Не даю.
— Значит, мама может быть спокойна.
— Может, — сказал Алексей.
Она помолчала.
— Дедушка, а вы помните бабушку Ольгу? Мою бабушку?
— Помню, — сказал Алексей. — Она была красивая. Добрая. Умная.
— И она тоже умерла от этой болезни?
— Да.
— И вы не смогли её спасти?
— Не смог.
— А себя вы вините?
— Каждый день.
— Не надо винить, — сказала Ангелина. — Все мы умрём. Кто раньше, кто позже. Бабушка умерла раньше. Мама — раньше. Я, может быть, тоже раньше. А вы — позже. Кому-то нужно оставаться.
— Кому? — спросил Алексей.
— Тем, кто помнит, — сказала Ангелина. — Вы будете помнить бабушку. И маму. И меня, если я умру. А я буду помнить вас. Даже если умру. Я заберу память с собой. Там, наверху, расскажу маме, какой вы хороший.
— Я не хороший, — сказал Алексей.
— Хороший, — повторила Ангелина. — Просто вы сами не знаете.
Алексей хотел ответить, но в дверь постучали.
Профессор Мюллер стоял на пороге с какой-то бумагой в руке.
— Алексей Николаевич, — сказал он. — Можно вас на минуту?
— Я сейчас.
— Нет, — сказала Ангелина. — Говорите при мне. Я хочу знать.
Профессор посмотрел на Алексея. Тот кивнул.
— Хорошо, — сказал профессор. — Ангелина, анализ крови показал улучшение. Количество лейкоцитов выросло.
— Это хорошо? — спросила она.
— Это очень хорошо. Но это не победа. Это первый шаг.
— А сколько шагов?
— Много. Десять. Двадцать. Сто. Мы не знаем.
— А вы знаете, что я теперь Прохорова-Белозёрова? — спросила Ангелина. — Не Прохорова. Прохорова-Белозёрова. Двойная фамилия.
— Поздравляю, — улыбнулся профессор.
— Спасибо. А Тиша у нас Белозёров номер один. Щенки — с номера два по пять.
— А вы сами? — спросил профессор. — Вы под каким номером?
— Нулевой, — сказала Ангелина. — Я главная.
Профессор засмеялся. Алексей тоже.
— Ты главная, — сказал он. — Ты всегда была главной. Просто раньше никто не знал.
— А теперь знают, — сказала Ангелина. — Теперь все знают. У меня есть дедушка. У меня есть фамилия. У меня есть щенки. И Дина. И я не умру.
— Откуда такая уверенность? — спросил профессор.
— Оттуда, — она показала рукой куда-то вверх. — Мама сказала. По секрету. Когда я спала.
— Ты веришь в сны? — спросил Алексей.
— Верю, — сказала Ангелина. — А вы нет?
— Не знаю, — сказал Алексей. — Раньше нет. Теперь — наверное, да.
Она протянула руку, нащупала его ладонь.
— Держите меня, дедушка, — сказала она. — Я хочу спать.
— Спи, — сказал он. — Я подержу.
Она закрыла глаза. Тиша ткнулся носом ей в подбородок. Дина зевнула.
Профессор вышел.
В палате стало тихо.
— Дедушка, — прошептала она уже почти во сне.
— Да.
— А вы прочитаете мне завтра ещё письма?
— Прочитаю. Все, какие остались.
— И мамино последнее? Самое страшное?
— Оно не страшное, — сказал Алексей. — Оно про любовь.
— А любовь не страшная?
— Нет, — сказал он. — Любовь — это единственное, что не страшно.
Она вздохнула, улыбнулась и уснула.
Алексей сидел, держа её за руку.
Смотрел в окно на горы.
И думал о том, что жизнь, оказывается, имеет смысл не в деньгах, не в нефтяных вышках, не в миллиардах.
А в маленькой лысой девочке, которая спит, прижимая к себе слепого щенка.
И в этом мире, наверное, всё устроено правильно.
Потому что она есть.
И он есть.
И они вместе
---
Четвёртая неделя в Швейцарии началась с тревоги. Профессор Мюллер пришёл утром, раньше обычного, и его лицо было серым. Алексей увидел это сразу — он уже понимал, что происходит. Если профессор улыбался — всё хорошо. Если профессор был сосредоточен — всё нормально. Если профессор был серым — значит, случилось что-то плохое.
— Алексей Николаевич, — сказал профессор, закрывая дверь палаты. — Мне нужно с вами поговорить.
— Говорите.
— Не здесь. В кабинете.
— Ангелина спит, — сказал Алексей. — Говорите здесь.
Профессор помолчал.
— Анализ крови, который мы взяли вчера, показал ухудшение. Лейкоциты падают.
— Насколько?
— Критически. Уровень гемоглобина — ниже нормы вдвое. Тромбоциты — почти на нуле. Если тенденция продолжится, мы потеряем её в ближайшие дни.
Алексей схватился за спинку кровати. Пальцы побелели.
— Лечите, — сказал он. — У вас есть лекарства.
— Лекарства есть. Но они не действуют. Рак мутирует. Мы пробуем новую схему, но шансы снизились.
— Какие шансы?
— Пятнадцать процентов. Может быть, двадцать.
Алексей закрыл глаза.
— Вы обещали, — сказал он глухо. — Вы сказали — тридцать.
— Я ошибся, — сказал профессор. — Болезнь агрессивнее, чем мы думали. Она похожа на ту, что была у вашей жены и дочери, но не идентична. У девочки — мутировавший штамм.
— Что это значит?
— Это значит, что клетки делятся быстрее. И быстрее привыкают к лекарствам.
— Вы что, хотите сказать, что она умрёт? — Алексей повысил голос. — Вы обещали! Вы дали слово! Я заплатил вам тридцать миллионов! Тридцать миллионов евро за то, чтобы вы спасли мою внучку, а не говорили мне о том, что она умирает!
— Алексей Николаевич, — профессор говорил спокойно, но в глазах его стояла боль. — Я сказал вам с самого начала: тридцать миллионов не гарантируют выздоровление. Я обещал бороться. Я борюсь. Но бог не курьер. Он не доставляет чудеса по заказу.
— Не надо мне про бога, — прошипел Алексей. — Я не верю в бога.
— А я верю, — сказал профессор. — И я молюсь каждый вечер за эту девочку. Не потому, что вы заплатили. Потому что она — единственный пациент за тридцать лет моей практики, который ни разу не пожаловался. Она не плачет. Она не просит пощады. Она просто лежит и гладит щенка.
Алексей отвернулся к окну.
— Что вы предлагаете? — спросил он после долгой паузы.
— Интенсифицировать лечение. Но это рискованно. У неё может остановиться сердце.
— Делайте.
— Вы должны согласие дать. И она тоже.
— Она согласна.
— Спросите её. Пожалуйста.
Алексей вышел в коридор. Постоял минут пять, глядя в пол. Потом вернулся в палату.
Ангелина проснулась. Сидела на кровати, обняв переноску со щенками, и что-то шептала Тише на ухо.
— Дедушка, — сказала она, услышав его шаги. — У вас голос другой.
— Какой?
— Холодный. Вы испуганы.
— Нет, — сказал Алексей.
— Врёте. Я же чувствую. Что сказал профессор?
— Он сказал... — Алексей замялся.
— Правду, — закончила за него Ангелина. — Он сказал, что я умираю. Да?
— Он сказал, что лечение нужно усилить. Что риски высоки. Что у тебя может...
— Остановиться сердце, — закончила она. — Я знаю. Я чувствую. У меня внутри что-то не так. Как будто кто-то грызёт меня изнутри.
Она замолчала.
— Дедушка, — сказала она. — Отвезите меня обратно в интернат.
— Зачем?
— Попрощаться. С детьми. С Верой Павловной. С моим углом. С моей кроватью. С запахом хлорки и каши.
— Нет, — сказал Алексей.
— Почему?
— Потому что ты не умрёшь. А если я отвезу тебя в интернат, ты сдашься.
— Я не сдамся, — сказала Ангелина. — Я просто хочу увидеть их в последний раз.
— Ты их не увидишь. Ты слепая.
— Трогать. Я хочу их потрогать. И чтобы они потрогали меня. Чтобы запомнили. И я запомнила.
— Нет, — повторил Алексей.
— Дедушка, — её голос дрогнул. — Я прошу.
— Я сказал — нет.
Она замолчала. Потом сделала то, чего никогда не делала раньше. Она заплакала. Громко, навзрыд, как плачут маленькие дети, когда им больно и страшно, а помочь некому.
— Вы не можете! — крикнула она сквозь слёзы. — Вы не можете мне запретить! Я не ваша собственность! Я — человек! Я хочу умереть там, где я жила! Среди своих запахов! Среди своих стен! А не здесь, среди белой тишины и чужих голосов!
— Ангелина...
— Там моя мама! Там её письма! Там Вера Павловна, которая вытирала мне сопли, когда я болела! А здесь никого! Только вы! И вы меня не понимаете!
— Понимаю, — сказал Алексей.
— Не понимаете! Вы не знаете, каково это — когда твой дом пахнет хлоркой и чужой едой! Когда твоя кровать — это не твоя кровать, а казённая! Когда ты просыпаешься и не знаешь, жива ты или уже умерла!
Она всхлипывала, вытирала слёзы рукавом, но они всё текли и текли.
— Я хочу домой, — прошептала она. — Не к вам. А в интернат. Это мой дом. Единственный.
Алексей сел на кровать, обнял её.
— Послушай меня, — сказал он. — Интернат — не дом. Дом — это там, где тебя любят. А в интернате тебя не любили. Тебя терпели. Это разные вещи.
— Любили, — сказала Ангелина. — Вера Павловна любила. И Дима. И девочки.
— Любили, но не могли вылечить. А я могу.
— Вы не можете, — сказала она. — Вы ничего не можете. Вы даже бога не можете заставить меня вылечить. Вы только деньги умеете тратить.
Он не обиделся. Он знал — это говорит не она. Это говорит её боль.
— Прости меня, — сказал он. — Я не умею быть дедушкой. Я умею быть бизнесменом. Я привык, что всё решается деньгами. Но тут деньги не решают. И я...
— Вы боитесь, — закончила она. — Так же, как я.
— Да, — сказал он. — Боюсь. Боюсь, что ты умрёшь. Боюсь, что не смогу тебе помочь. Боюсь, что вернусь в Москву один.
— А Тишу вы возьмёте? Если я умру? — спросила она.
— Возьму.
— Обещаете?
— Обещаю.
— И Дину?
— И Дину.
— И остальных щенков?
— И их.
— Тогда, — сказала она, вытирая последние слёзы, — тогда я согласна на усиленное лечение.
— Правда?
— Правда. Но с условием.
— С каким?
— Если я выживу — мы навестим интернат. Хотя бы раз. Я хочу показать вам фотографию мамы на стене в кабинете.
— Увижу, — сказал Алексей. — Обещаю.
— А я? — спросила Ангелина. — Я не увижу.
— Ты почувствуешь. Это важнее.
— Вы опять за своё, — она усмехнулась сквозь слёзы. — «Почувствуешь». Чувствовать — это не видеть.
— Но это тоже кое-что, — сказал Алексей. — Когда меня не станет, ты не увидишь моего лица. Но ты почувствуешь мои руки. Запах. Голос. Ты будешь помнить.
— А если я умру — вы будете помнить меня?
— Буду. Каждый день.
— И Тишу?
— И Тишу.
— И щенков?
— И щенков.
— Тогда хорошо, — сказала Ангелина. — Вы будете помнить, а я — нет. Мёртвые не помнят. Но я с вами согласна. Пусть профессор делает своё усиленное лечение. Я готова. Даже если сердце остановится.
— Не остановится, — сказал Алексей.
— А если?
— Я его заведу. Как часы.
— Вы не умеете заводить сердца, — сказала она. — Вы бизнесмен, а не кардиолог.
— Научусь, — сказал он.
Она протянула руку, потрогала его лицо.
— Вы снова плачете?
— У меня аллергия, — сказал он. — На Швейцарию.
— Врёте, — сказала она. — Но я не буду вас ругать. Плачьте. Мне не жалко.
Она откинулась на подушку.
— Позовите профессора, — сказала она. — Я скажу ему сама.
Алексей позвал.
Профессор вошёл, держа в руках историю болезни. Он посмотрел на заплаканную девочку, на красные глаза Алексея и понял всё без слов.
— Ангелина, — сказал он. — Вы согласны на усиленное лечение?
— Согласна, — сказала она. — Но вы должны мне кое-что пообещать.
— Что?
— Если я умру — вы не будете винить дедушку. Это не его вина. Это моя болезнь.
Профессор посмотрел на Алексея. Тот кивнул.
— Обещаю, — сказал профессор.
— И ещё, — сказала Ангелина. — Похороните меня рядом с мамой. В Москве. Не здесь. В чужой земле.
— Ты не умрёшь, — сказал Алексей.
— А если? Вы обещаете?
— Обещаю, — сказал он.
— Хорошо, — сказала Ангелина. — Тогда делайте уколы. Капельницы. Что хотите. Я не боюсь.
Она взяла Тишу на руки, прижала к груди.
— Тиша, — прошептала она. — Мы сейчас будем лечиться. Будет больно. Но ты не бойся. Я рядом.
Щенок лизнул её в подбородок.
— Он согласен, — сказала Ангелина. — Тиша всегда согласен.
Профессор позвал медсестёр. Начали готовить капельницу. Ангелина лежала спокойно, только пальцы её гладили Тишу — быстро-быстро, как в лихорадке.
— Дедушка, — сказала она. — Вы будете меня держать за руку?
— Буду, — сказал Алексей.
— И не отпустите?
— Не отпущу.
— Даже если я потеряю сознание?
— Особенно если потеряешь.
Медсестра ввела иглу. Ангелина вздрогнула, но не вскрикнула. Только сжала пальцы Алексея.
— Дедушка, — прошептала она. — У вас сильное сердце. Я слышу. Оно не даст мне уйти.
— Не даст, — сказал Алексей.
Лекарство полилось в вену.
Ангелина закрыла глаза.
— Тиша, — позвала она. — Ты слышишь? Всё будет хорошо.
Тиша запищал.
Она улыбнулась.
И провалилась в сон.
---
Утро в клинике началось с крика. Не Ангелины — она спала, обессиленная после усиленной химии. Кричал кто-то в соседней палате. Алексей вздрогнул, открыл глаза, посмотрел на девочку — дышит ровно, Тиша на груди, Дина у кровати. Всё спокойно.
Но спокойствие было обманчивым.
Профессор пришёл в восемь утра, как всегда, с папкой анализов. Лицо его было усталым, но не серым. Алексей выдохнул — значит, не смертельно.
— Алексей Николаевич, — сказал профессор. — Состояние стабильное. Лейкоциты перестали падать. Новое лекарство работает.
— Она поправится? — спросил Алексей.
— Слишком рано говорить. Но мы движемся в правильном направлении.
— Спасибо.
— Не благодарите. Благодарите её. Она — боец.
Профессор ушёл. Алексей сидел у кровати, смотрел на внучку. Она похудела ещё сильнее — ключицы выпирали, руки стали тонкими, как веточки. Но лицо было спокойным. Даже во сне она улыбалась.
Через час она проснулась.
— Дедушка, — сказала она. — Вы здесь?
— Здесь.
— А где Тиша?
— Спит.
— А Дина?
— У кровати. Тоже спит.
— А профессор?
— Был. Сказал, что лекарство работает.
— Я знаю, — сказала Ангелина. — Я чувствую. Внутри стало теплее. Как будто кто-то греет меня изнутри.
— Это лекарство, — сказал Алексей.
— Или Тиша, — улыбнулась она. — Тиша греет.
Она помолчала.
— Дедушка.
— Да.
— Вы помните, что обещали? Отвезти меня в интернат. Попрощаться.
— Помню.
— Когда?
— Когда врач разрешит.
— А он разрешит?
— Не знаю. Спросим.
— Спросите сегодня, — попросила Ангелина. — Я боюсь, что завтра будет поздно.
— Не говори так, — сказал Алексей.
— Почему? Это правда. Каждый день может быть последним.
— Твой последний день будет через много лет. Когда ты состаришься. И у тебя будет много внуков. И щенков.
— Я не хочу стареть, — сказала Ангелина. — Я хочу быть маленькой. И чтобы вы были рядом.
— Я буду рядом. Всегда.
— Даже когда я вырасту?
— Особенно когда вырастешь.
Она вздохнула.
— Спросите профессора сегодня, — повторила она. — Пожалуйста.
Алексей вышел в коридор, нашёл профессора.
— Она хочет в Россию. На день. Попрощаться с интернатом.
Профессор покачал головой.
— Рискованно. Она слаба. Перелёт может вызвать осложнения.
— У нас вертолёт. Специальный. С реанимационным модулем.
— Всё равно рискованно.
— Профессор, — сказал Алексей. — Она может умереть здесь. Или может умереть там. Но если она умрёт там — она умрёт счастливой. Потому что увидит тех, кого любит.
— Она слепая, — напомнил профессор.
— Она чувствует. Это важнее.
Профессор помолчал.
— Два дня, — сказал он. — Не больше. И вы берёте с собой медсестру. И всё оборудование.
— Спасибо, — сказал Алексей.
— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Для неё.
Через три часа вертолёт был готов. Белый, с красным крестом на борту, с капельницами, мониторами, кислородными баллонами внутри. Ангелину погрузили на носилках, укрыли тёплым одеялом. Тиша лежал у неё на груди в маленькой переноске, пристёгнутой ремнями. Дина сидела у ног, прижавшись к тёплой стене вертолёта.
— Всё? — спросил пилот.
— Всё, — сказал Алексей.
Вертолёт оторвался от земли.
Летели долго. Ангелина спала почти всю дорогу — лекарства, которые ей дали перед вылетом, усыпляли. Только иногда она открывала глаза, спрашивала: «Дедушка, вы здесь?» — и, услышав «здесь», снова засыпала.
Над Москвой пошёл дождь. Тот самый дождь, с которого всё началось. Крупные тяжёлые капли били по стёклам вертолёта, текли по фюзеляжу.
— Мы прилетели, — сказал пилот.
Ангелина открыла глаза.
— Пахнет по-другому, — сказала она. — Пахнет домом.
— Это интернат, — сказал Алексей. — Мы на месте.
Он посмотрел в окно. Внизу, среди серых пятиэтажек, стояло знакомое здание с облупившейся краской, с ржавыми трубами, с выбитыми стёклами. Интернат.
На крыльце стояли дети. Все. От мала до велика. Кто-то в пижаме, кто-то в школьной форме. Воспитатели выстроились в ряд. Вера Павловна — впереди, прямая, как палка, с каменным лицом.
— Они вышли встречать, — сказал Алексей.
— Кто? — спросила Ангелина.
— Все. Дети. Воспитатели. Вера Павловна.
— Они плачут?
— Некоторые.
— Я не хочу, чтобы они плакали, — сказала Ангелина. — Скажите им, чтобы улыбались.
— Не могу. Это не от меня зависит.
Вертолёт приземлился во дворе. Пропеллеры закрутили пыль и мокрые листья. Медсестра первой выпрыгнула на землю, развернула носилки, помогла перенести Ангелину.
Девочка лежала на белых простынях, укрытая синим одеялом. Лысая, худая, с синими кругами под глазами. Но улыбающаяся.
— Ангелина, — крикнул кто-то из детей.
— Я здесь, — сказала она. — Я прилетела.
Дети бросились к ней. Воспитатели едва успевали их оттаскивать.
— Не толпитесь, — кричала Вера Павловна. — Не толпитесь, ей больно!
— Не больно, — сказала Ангелина. — Им можно. Я соскучилась.
Дети остановились в двух шагах. Смотрели на неё. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Кто-то просто молчал.
— Ангелина, — сказал Дима, тот самый мальчик, который учил её стихи. — Ты вернулась.
— Вернулась. На один день.
— А потом?
— Потом улечу. Лечиться.
— Ты выздоровеешь?
— Не знаю, — честно сказала Ангелина. — Но я стараюсь.
Вера Павловна подошла, взяла её за руку.
— Девочка моя, — сказала она, и голос её дрогнул. — Как же ты похудела.
— Я лечилась, — сказала Ангелина. — Там еда невкусная. Не как у вас.
— Мы сварили тебе суп, — сказала Вера Павловна. — По рецепту твоей мамы. Ты помнишь его вкус?
— Не помню, — сказала Ангелина. — Но понюхаю. Если я понюхаю — вспомню.
Медсестра покатила носилки к крыльцу. Дети расступались пропуская. Дина бежала рядом, высунув язык. Тиша в переноске на груди у Ангелины завозился, запищал.
— Тиша волнуется, — сказала Ангелина.
— Он привыкнет, — сказал Алексей.
— Я тоже привыкла, — сказала Ангелина. — Десять лет привыкала.
В интернате пахло хлоркой и кашей. Тем самым запахом, который преследовал её всё детство. Ангелина глубоко вдохнула.
— Я помню этот запах, — сказала она. — Я ненавидела его. А теперь... теперь он родной.
— Чудеса, — сказал Алексей.
— Не чудеса. Просто когда у тебя ничего нет, ты начинаешь ценить то, что есть.
Её внесли в коридор. Дети толпились сзади, заглядывали через плечи.
— Можно мы покажем ей нашу комнату? — спросил Дима. — Мы всё убрали. И на её кровати положили новое одеяло. Белое. Как в больнице.
— Не надо белое, — сказала Ангелина. — Я хочу серое. Как раньше. Я привыкла.
— Серое мы постирали, — сказала Вера Павловна. — Оно висит на батарее.
— Тогда пусть висит, — сказала Ангелина. — Я просто посижу на кровати. Пустой. И вспомню.
Носилки закатили в комнату. Ангелина попросила переложить её на кровать. Медсестра помогла. Девочка легла на жёсткий матрас, провела рукой по серому одеялу.
— Моё, — сказала она. — Я знаю каждую дырочку. Каждую ниточку.
Она повернула голову к стене.
— А точки Брайля? Мои стихи? Они ещё здесь?
— Здесь, — сказал Алексей. — Я вижу. Они на месте.
— Прочитайте одно, — попросила она. — Самое короткое.
Алексей подошёл к стене, провёл пальцем по точкам. Но не смог прочитать — не умел.
— Вера Павловна, — сказал он. — Вы не прочитаете?
Вера Павловна подошла, посмотрела на точки. Слёзы текли по её щекам, но голос был твёрдым. Она читала, всего несколько минут, но все слушали завороженно.
— «Я слепая, но вижу сердцем. Вы зрячие, но не видите ничего. Кто из нас больнее?»
Ангелина улыбнулась.
— Я это написала, когда мне было семь лет, — сказала она. — Вера Павловна тогда сказала: "Ты философ". А я не философ. Я просто слепая.
Она замолчала.
— Дедушка, — позвала она.
— Да.
— Принесите коробку со щенками. И Дину. Я хочу, чтобы они тоже запомнили этот дом.
Алексей принёс переноску, поставил на кровать. Ангелина открыла крышку, запустила руку внутрь.
— Тиша, — позвала она. — Это интернат. Здесь я жила. Здесь родилась твоя мама. Дина. Чувствуешь запах? Это запах моего детства.
Щенок завозился, лизнул её в палец.
— Он понял, — сказала Ангелина. — Он запомнит.
В комнату зашёл Дима. Смущённый, красный, с пластиковым пакетом в руке.
— Ангелина, — сказал он. — Я тебе гостинцев принёс. Печенье. И конфеты. Воспитатели разрешили.
— Спасибо, Дима, — сказала Ангелина. — Положи на тумбочку. Я съем, когда захочу.
— Ты не умрёшь? — спросил он прямо.
— Дима! — одёрнула его Вера Павловна.
— Пусть спрашивает, — сказала Ангелина. — Я не знаю, Дима. Может, умру. А может, нет. Но если умру — ты должен обещать мне кое-что.
— Что? — спросил он.
— Возьми под опеку щенков. И Дину. Дедушка будет давать деньги на корм, но ты должен за ними смотреть. Потому что ты — единственный, кому я доверяю.
Дима заплакал.
— Я не хочу, чтобы ты умирала.
— Я тоже не хочу, — сказала Ангелина. — Но я не всё могу.
— Ты можешь всё! — крикнул Дима. — Ты самая сильная! Ты не боялась ничего! Даже темноты!
— Темноты я не боюсь, — сказала Ангелина. — Я в ней живу. А смерти боюсь. Все боятся. Даже дедушка боится. Даже миллиардеры.
— Я не боюсь, — сказал Алексей.
— Врёте, — сказала Ангелина. — Но это ваше право. Вы старый. Вам можно врать.
Она засмеялась. Дети засмеялись следом. Даже Вера Павловна улыбнулась сквозь слёзы.
— А теперь, — сказала Ангелина. — Я хочу суп. Тот самый, по маминому рецепту. И хочу, чтобы дедушка меня кормил. Ложкой. Как в Швейцарии.
— Как в Швейцарии? — удивилась Вера Павловна. — Вы что, не можете есть сами?
— Могу. Но я люблю, когда дедушка кормит. У него руки тёплые. И ложка не дрожит.
Алексей взял тарелку с супом, сел рядом. Зачерпнул ложку.
— Открывай рот, — сказал он.
— Дедушка, — сказала Ангелина. — Вы знаете, что я вас люблю?
— Знаю, — сказал Алексей.
— А вы меня?
— Очень.
— Тогда кормите. И не плачьте при детях. Они испугаются.
— Не буду, — сказал Алексей.
Он кормил её. Ложку за ложкой. Дети смотрели. Дина лежала у кровати. Тиша спал в переноске.
За окном шёл дождь.
Но в комнате было тепло.
Как никогда.
***
Дождь не прекращался. Он шёл с самого утра — мелкий, противный, холодный. Тот самый дождь, который Ангелина ненавидела больше всего. Не потому, что он мочил одежду. А потому, что он пах горечью. Горечью потерь, горечью разлук, горечью всего, что нельзя вернуть.
— Дедушка, — сказала Ангелина, когда они закончили завтракать. — Вы обещали отвезти меня на кладбище.
Алексей вздрогнул. Он надеялся, что она забудет. Что попрощается с интернатом, с детьми, с Верой Павловной — и на этом всё закончится. Но она не забыла.
— Зачем тебе на кладбище? — спросил он осторожно.
— К маме. Я хочу поговорить с мамой.
— Она не услышит. Мёртвые не слышат.
— Вы так думаете? — Ангелина повернула к нему своё бледное лицо. — А я думаю, что слышат. Может быть, не ушами. Но сердцем. Как я.
Алексей хотел возразить. Сказать, что кладбище — это холодно, сыро, противно. Что она слаба, что ей нельзя выходить под дождь, что врачи запретили. Но он посмотрел на её лицо — серьёзное, взрослое, не по годам мудрое — и понял: возражать бесполезно.
— Хорошо, — сказал он. — Поедем. Но ты наденёшь тёплую куртку. И шапку. Швейцарскую, пуховую.
— Я не хочу швейцарскую, — сказала Ангелина. — Я хочу свою. Старую. Интернатскую. В ней мама меня узнает.
— Твоя мама...
— Знаю. Она умерла. Но она меня узнает по запаху. В новой куртке я пахну по-другому. А в старой — как тогда, когда я была маленькая.
Алексей не стал спорить. Он достал из сумки старую куртку — ту самую, в которой она сидела у магазина в первый день. Грязную, потрёпанную, с чужого плеча. Ангелина нащупала её, прижала к лицу.
— Мама, — прошептала она. — Это я. Я к тебе еду.
В машине она молчала. Держала на коленях переноску с Тишей и смотрела в окно, повернув голову к стеклу, за которым шёл дождь. Алексей сидел рядом, держал её за руку. Дина устроилась в ногах.
— Дедушка, — сказала Ангелина. — Расскажите мне, какая мама была. Не по письмам. По-настоящему.
— Я мало её знал, — сказал Алексей. — Я выгнал её, когда она была молодой.
— Но вы помните её. Расскажите хоть что-нибудь. Пожалуйста.
Алексей помолчал. Потом начал говорить.
— Она была упрямая. Как ты. Когда ей говорили «нет», она делала «да». Когда говорили «нельзя», она делала назло.
— Как я, — улыбнулась Ангелина.
— Она любила собак. Наша соседка держала овчарку, и Катя каждый день ходила к ней гулять. Я ругался — говорил, что собаки грязные, что они портят одежду. А она не слушала.
— Как я, — повторила Ангелина.
— Она была добрая. Однажды нашла на улице котёнка, принесла домой. Я сказал — выкинь. Она не выкинула. Спрятала в своей комнате. Кормила из пипетки. Котёнок выжил. Потом вырос. Она назвала его Тишка. Ласково.
— Тиша, — сказала Ангелина. — Как моего щенка.
— Наверное, это наследственное, — сказал Алексей. — Называть собак и котов Тишами.
— А ещё что? — спросила Ангелина.
— Она красиво пела. У неё был тонкий, высокий голос. Когда она пела — все соседи выходили на лестничную клетку слушать.
— Я не умею петь, — сказала Ангелина.
— Умеешь. Я слышал, как ты поёшь щенкам колыбельные. У тебя такой же голос. Тонкий, высокий. Катин.
— Правда?
— Правда.
Ангелина улыбнулась, но улыбка была грустной.
— Жалко, что я не помню её голоса, — сказала она. — Я была слишком маленькая. Два года — это мало.
— Но ты помнишь её запах.
— Помню. Молоко. И ещё что-то сладкое. Ваниль. Она пахла ванилью.
— Она любила ванильное мороженое, — сказал Алексей. — Могла съесть три порции за раз.
— Как я, — засмеялась Ангелина. — Я тоже люблю мороженое. Только нам в интернате давали редко. По праздникам.
Машина остановилась.
— Приехали, — сказал водитель.
Алексей вышел первым, открыл зонт, помог Ангелине выбраться. Дина выпрыгнула следом, огляделась, насторожилась.
— Хорошее место, — сказала Ангелина, вдыхая воздух. — Пахнет землёй. И цветами. Есть цветы?
— Есть, — сказал Алексей. — Клумбы. Могилы.
— Много могил?
— Много.
— И мама здесь? Одна? Или с кем-то?
— Одна. Рядом с ней никого нет. Мы не знали, где хоронить. Вера Павловна выбрала это место. Дешёвое. Интернатское.
— Бедная мама, — сказала Ангелина. — Умерла в подвале. Похоронена на дешёвом месте. И никто не пришёл.
— Я пришёл, — сказал Алексей.
— Вы опоздали.
— Знаю. Но я пришёл.
Они пошли по дорожке. Алексей вёл Ангелину под руку, обходя лужи. Вел медленно, осторожно, как хрупкую вазу. Дина бежала впереди, нюхала землю.
— Здесь, — сказал Алексей, останавливаясь.
— Покажите мне, — попросила Ангелина. — Опишите.
— Памятник. Чёрный. Недорогой. На нём звезда. И надпись: «Катерина Прохорова. 1985–2006. Спи спокойно, доченька».
— Кто написал «доченька»?
— Вера Павловна. Она заказала.
— Хорошая женщина, — сказала Ангелина. — Жалко, что я не могу её обнять. Сил нет.
— Я обниму за тебя, — сказал Алексей.
— Не надо. Я сама.
Она опустилась на колени. Прямо в мокрую землю. Прямо в лужи. Тиша в переноске завозился, запищал.
— Тише, Тиша, — сказала Ангелина. — Мы у мамы. Не бойся.
Она протянула руки, нащупала холодный гранит. Провела пальцами по звезде, по буквам, по датам.
— Холодная, — сказала она. — Мама, тебе холодно?
Алексей смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Слёзы текли по его лицу, смешивались с дождём.
— Мама, — сказала Ангелина. — Я нашла дедушку. Того самого. Которого ты искала. Он не злой. Он просто старый и глупый. Но он добрый. Правда. Я его проверила.
Она помолчала.
— Он плачет, мама. Как ты. У него такой же стук сердца. Я слушала. Тук-тук. Тук-тук. Как у тебя. Может быть, у всех Белозёровых сердце так стучит?
Она снова замолчала. Потом заговорила снова.
— Он спасёт меня, мама. Говорит, что спасёт. Потратит все деньги, но спасёт. Ты не переживай. Я буду жить. Ради него. Ради щенков. Ради Тиши. И ради тебя. Чтобы ты там, наверху, гордилась.
Она прижалась щекой к холодному камню.
— Мама, прости меня за то, что я не помню тебя. Я маленькая была. Но я верю, что ты хорошая. Вера Павловна говорила. И дедушка говорит. И письма твои. Я все их запомнила. На память. Брайлем. Они здесь, — она постучала пальцем по лбу. — Все сорок восемь. Я их наизусть знаю. Если хочешь, прочитаю.
Она начала читать. Первое письмо. Самое первое, которое писала Катя, когда Ангелине было всего несколько месяцев.
— «Папа, здравствуй. Я родила. Девочка. Слепая. Врачи сказали — это на всю жизнь. Но я не расстроилась. Она моя. Плохонькая, маленькая, слепая — но моя. Я назвала её Ангелиной. Потому что она ангел. Ангел, который не видит грехов этого мира...»
Голос Ангелины дрогнул. Она заплакала. Тихо, беззвучно.
— Мама, я люблю тебя. Даже не помня. Я люблю. А ты? Ты любишь меня? Если любишь — скажи. Я не услышу, но почувствую.
Дождь закапал сильнее. Крупные капли падали на памятник, на её лысую голову, на переноску с Тишей.
— Ты чувствуешь? — прошептала Ангелина. — Это мама плачет. Радуется.
Алексей опустился на колени рядом с ней. Обнял.
— Катя, — сказал он. — Дочь. Прости меня. Прости старого дурака. Я выгнал тебя. Я не искал тебя. Я думал только о деньгах. А ты умирала в подвале. Одна. С ребёнком на руках.
Он замолчал. Горло сдавило.
— Я не заслужил, чтобы ты писала мне. Сорок восемь писем. А я не ответил. Ни на одно. Но я прочитал их все. И запомнил. Каждое слово. Каждую слезу. Ты просила найти Ангелину. Я нашёл. Ты просила не дать ей умереть. Я не дам. Клянусь тебе, дочь. Клянусь. Даже если придётся продать всё — я её спасу.
Он поцеловал холодный камень.
— Прости меня. Если там, наверху, есть рай — я надеюсь, ты меня простила. Если нет — я не прощу себе никогда.
Ангелина тронула его за рукав.
— Дедушка, не надо. Она простила. Я знаю. Она меня попросила передать. Когда я умру — я скажу вам. Но я пока не умираю. Так что подождите.
Алексей засмеялся сквозь слёзы.
— Ты невыносима, — сказал он.
— Как мама, — ответила Ангелина. — Сами сказали.
Она встала с колен. Медленно, опираясь на его руку.
— Дедушка, положите цветы. Какие-нибудь. Самые красивые.
— У нас нет цветов, — сказал Алексей. — Я не подумал.
— Тогда положите Тишу. Пусть мама его понюхает.
Алексей взял переноску, поставил на памятник. Тиша завозился, высунул нос, понюхал воздух.
— Чувствуешь, Тиша? — спросила Ангелина. — Это моя мама. Твоя хозяйка. Нет, не хозяйка. Подруга. Дружок. Она теперь ангел. Она будет за нами смотреть.
Тиша пискнул.
— Он согласен, — сказала Ангелина. — Тиша всегда согласен.
Она взяла переноску, прижала к груди.
— Мама, мы пойдём. Мне надо лечиться. Но я вернусь. Если выздоровею — вернусь. Если нет — приползу. Обещаю.
Она повернулась.
— Дедушка, ведите меня. Я надышалась. Мне холодно.
— Холодно? — встревожился Алексей.
— Нет. Мне тепло. Я просто хочу домой. К щенкам. К Дине. К вам.
Он взял её за руку.
— Домой, так домой.
Они пошли по дорожке. Дина бежала сзади, оглядываясь на памятник, словно прощаясь.
— Дедушка, — сказала Ангелина. — А вы будете навещать бабушку Ольгу? Там, где она похоронена?
— Не знаю, — честно сказал Алексей. — Я не был на её могиле двадцать пять лет.
— Поедете?
— Когда ты выздоровеешь. Вместе.
— Я не увижу.
— Ты почувствуешь. Её запах. Или ветер. Или что-то ещё. Я верю.
Она сжала его руку.
— Я тоже верю. Теперь верю.
Они сели в машину.
Дождь стихал.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Всем спасибо) Поблагодарите автора ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)