Меня зовут Виктор Андреевич Соколов. Мне 48 лет, и если вы откроете карту восточных Саян, ткнете пальцем в самое глухое, непроходимое пятно зеленой тайги, то, скорее всего, все равно промахнетесь мимо того места, где я сейчас нахожусь. Я работаю егерем.
Звучит романтично, правда? Костер, гитара, природа. Забудьте. Здесь, на самом дальнем кордоне, куда вертолет залетает раз в три месяца, и то, если пилоты не с похмелья и погода позволяет, никакой романтикой и не пахнет. Я живу один, без собаки, без напарника, без интернета и без связи с внешним миром. Вокруг только кедры, медведи и тишина, от которой с непривычки можно полезть в петлю. И знаете, что самое смешное? Это именно то, о чем я мечтал. Нет, я не чокнутый отшельник, по крайней мере, не был им раньше.
Еще полтора года назад я был успешным, уверенным в себе мужиком. Жил в Красноярске. У меня был свой автосервис: двенадцать подъемников, очередь из иномарок на месяц вперед, бригада толковых парней. Дома ждала жена, Лена. Красавица, умница. Квартира в новостройке, планы отправить дочь Катю в престижный вуз, мечты о домике у озера. Господи, каким же я был наивным и слепым. Моя жизнь, эта красивая картинка с глянцевой обложки, рассыпалась в прах в 2022 году. Сначала локдауны подкосили выручку, потом цены на запчасти взлетели в космос, клиенты начали экономить, а вот банк, где я брал кредит на расширение, экономить на мне не собирался.
Долги росли как снежный ком. Я перестал спать, начал огрызаться на Лену, и тут на сцене появился он, Борис Волков. В городе его знали под кличкой Бизон, и поверьте, это погоняло ему дали не за красивые глаза. Здоровенный амбал, шея толще моей головы, шрам через все лицо — память о лихих девяностых, и неизменная золотая цепь, которой можно было якорить небольшую яхту.
Бизон пришел ко мне сам, вежливый такой, улыбчивый, сказал, что хочет партнерства. Схема простая: его ребята пригоняют тачки на обслуживание, а я получаю крышу и беспроцентный заем на покрытие долгов перед банком. По-дружески, так сказать. Я был в отчаянии. Банк грозил судом, Лена пилила каждый вечер, и я ухватился за это предложение, как утопающий за соломинку. Подписал какие-то бумаги, даже не читая мелкий шрифт. Бизон жал мне руку, его ладонь была горячей и влажной, и мне тогда показалось, что я спасен.
Прошло восемь месяцев. Дружба закончилась в один день. Бизон приехал в офис, швырнул мне на стол папку и с той же мерзкой улыбочкой объявил:
— Я должен ему семь миллионов плюс проценты. Итого девять.
— Какие девять, Боря? — опешил я. — Мы же договаривались...
— Договаривались мы, Витя, о дружбе, — перебил он, разглядывая свои ногти. — А бизнес есть бизнес. Ты бумаги подписал?
— Подписал.
— Срок вышел. У тебя два месяца.
Я бросился к юристам, те посмотрели документы и только руками развели. Подпись моя, все оформлено нотариально. Оказалось, я подписал не договор займа, а фактически дарственную на свою жизнь. Можно было судиться, но мне намекнули: Бизон таких сутяжников обычно закапывает в лесополосе. Буквально.
Лена узнала обо всем первой. Она не стала устраивать истерик, просто молча собрала вещи, забрала Катю и уехала к матери в Новосибирск. На прощание бросила:
— Ты сам виноват, Витя. Я не хочу, чтобы дочь видела, как тебя будут ломать.
Может, она была права.
Через неделю ко мне в сервис зашли трое. Молодые, спортивные, с пустыми глазами бойцовых псов. Они не били меня, нет. Просто объяснили популярно: или деньги, или сначала мне сломают пальцы, потом кисти, потом локти. Дали три дня на размышление. Я не стал ждать. Той же ночью я собрал рюкзак, взял только самое необходимое — нож, спички, теплые вещи. Бросил квартиру, сервис, все, что строил двадцать лет.
На попутках добрался до Иркутска, оттуда до глухого райцентра. Там, в управлении охотхозяйства, старый бурят Бато Дамдинович искал дурака на должность егеря на самый дальний кордон. Желающих не было уже два года. Бато посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, ничего не спросил про мое прошлое, только хмыкнул. Тайга, однако, всех лечит. И всех прячет. Но только тех, кто ее уважает. Мне выдали старый карабин, патроны, рацию, которая ловит сигнал по праздникам, и отправили в избушку за сто двадцать километров от ближайшего жилья.
Первые три месяца я сходил с ума. Каждый хруст ветки казался шагами убийц Бизона. Мне снилось его лицо, этот шрам, эта жабья улыбка. Я просыпался в холодном поту, хватаясь за карабин. Но потом... Потом отпустило. Тайга и правда лечит. Я научился читать лес, как открытую книгу. Научился колоть дрова так, чтобы не уставать, ставить силки на зайца, чувствовать перемену погоды по запаху ветра. Одиночество стало моим щитом. Я поверил, что Бизон остался в другой жизни, что здесь, на краю света, он меня никогда не найдет. Я ошибался. Прошлое умеет ждать.
В тот день, в начале октября, я делал обход западного периметра. Места там дикие, буреломы, осыпи, мрачные распадки, куда даже солнце заглядывает редко. Я уже собирался поворачивать назад к зимовью, когда заметил ее. Тропу. Сначала я подумал: звериное. Медведь прошел или лось, но пригляделся и похолодел. Следы были человеческие. Узкие, глубокие, явно от хороших кожаных сапог. И что самое странное, тропа не была заросшей. Кто-то ходил здесь регулярно. Но кто? Браконьеры? Геологи? Мой участок граничит с непроходимыми болотами и скалами. Здесь никого быть не должно.
Любопытство — опасная штука, но страх я уже потерял. Глянул на солнце, до заката часов пять, успею. И я пошел по следу. Тропа была проложена грамотно, с умом. Она петляла между сопок, обходила топкие места, ныряла в низины. Тот, кто ее топтал, знал эти места лучше меня.
Я шел часа три, пока не выбрался на высокий скалистый гребень. То, что я увидел внизу, заставило меня протереть глаза. Я ожидал увидеть лагерь браконьеров, может, заимку староверов на пару домов, но внизу, в уютной долине, скрытой от ветров высокими хребтами, лежала настоящая деревня. Два десятка крепких домов, потемневших от времени. Дымок из труб поднимался столбами в безветренное небо. Ухоженные огороды, колодец с воротом, баньки у узкой речушки. Я стоял и смотрел, чувствуя, как пересыхает в горле. Это было невозможно. Я изучил все карты. Там пустота, белое пятно. Ни в одних документах, ни в одной сводке эта деревня не числилась. А она была. Живая. Настоящая.
Я начал спускаться, ноги сами несли меня вниз, к людям. Я так отвык от вида человеческого жилья, что забыл об осторожности. Меня заметили, когда до крайнего дома оставалось метров сто. У колодца стояла женщина, немолодая, в телогрейке и платке. Она крутила ворот, поднимая ведро, но вдруг замерла, подняла голову, увидела меня. Я ожидал вопроса «Кто ты?» или крика «Мужик идет!». Но она закричала иначе. Это был не крик приветствия и даже не совсем крик страха. Это был сигнал. Высокий пронзительный вой, от которого мороз по коже.
На этот звук из домов начали высыпать люди. Хлопали двери, скрипели калитки. Они бежали ко мне, окружая полукругом. Я остановился, медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Карабин висел за спиной.
— Я не причиню вреда! — крикнул я. — Я егерь!
Они стояли в десяти шагах. Десять, пятнадцать, двадцать человек. И тут до меня дошло. Я смотрел на лица, переводил взгляд с одной фигуры на другую, и мой мозг отказывался верить. Старухи в платках, крепкие женщины средних лет с суровыми лицами, юные девушки с косами, девочки-подростки. Ни одного мужчины. Ни одного старика, ни одного парня, даже мальчишек не было. Только женщины. Они смотрели на меня, как на пришельца из космоса. В их глазах читался дикий коктейль из ужаса, недоверия и жадного, болезненного любопытства. Одна девушка, совсем молоденькая, лет двадцати, вдруг сделала шаг вперед. Ее глаза были огромными, как блюдца. Она протянула руку, словно хотела потрогать меня, убедиться, что я не галлюцинация.
— Он настоящий, — прошептала она в тишине. — Теплый.
— А ну назад, Настя! — рявкнул властный голос. Толпа расступилась.
Вперед вышла пожилая женщина с прямой спиной и взглядом, которым можно было гнуть гвозди. Это была Марья Игнатьевна, как я узнал позже. Она окинула меня с ног до головы, задержала взгляд на карабине.
— Кто таков будешь? — спросила она. — И зачем пришел в мертвую падь?
— Соколов, — ответил я хрипло. — Виктор Андреевич. И, кажется, я заблудился.
Марья Игнатьевна усмехнулась. Криво так, недобро.
— Заблудился, говоришь? Ну, заходи, раз пришел. Только учти, Соколов, вход сюда рубль, а выход... Выхода может и не быть.
***
Я сижу в центре избы, которая пахнет сушеными травами, старым деревом и страхом. Вокруг меня кольцо. Плотное такое кольцо из женщин всех возрастов. От семилетних девчушек с чумазыми носами до древних старух, чьи лица напоминают печеные яблоки. Я чувствовал себя экспонатом в музее, или, точнее, зверушкой в зоопарке. Знаете, как дети смотрят на льва через стекло? Смесь восторга и ужаса, а вдруг прыгнет. Только стекла между нами не было. Марья Игнатьевна, та самая железная леди в телогрейке, разогнала толпу одним взглядом.
— А ну, брысь отседова! Чего уставились? Мужика не видели?
— Не видели, — пискнула какая-то девчонка из заднего ряда, но тут же получила подзатыльник и убежала.
Мы остались втроем. Я, Марья Игнатьевна и тяжелая давящая тишина. Она налила мне чаю, черный, густой, пахнет зверобоем и дымом. Я сделал глоток, чтобы хоть чем-то занять руки. Руки дрожали, не от холода, а от адреналина.
— Спрашивай, Соколов, — сказала она, садясь напротив и сверля меня глазами. — Вижу, у тебя вопросов больше, чем блох у дворовой собаки.
— Где я? — начал я с главного. — На картах здесь пустота, болота и скалы.
— На картах... — она криво усмехнулась. — Мы тут с тридцатых годов живем, дед мой сюда семью привел, когда раскулачивали. Бежал от расстрела, нашел эту долину, спрятался. Потом другие подтянулись, беглые, ссыльные, лишние люди. Жили тихо, никого не трогали и нас не трогали. Власти про нас забыли, а мы и не напоминали.
Я слушал и верил. В России такое бывает. Отойди от федеральной трассы на сто километров и попадешь в девятнадцатый век. Но меня мучил другой вопрос, тот самый, который вертелся на языке с первой минуты.
— Марья Игнатьевна, — я поставил кружку на стол. — Я видел детей, видел молодых девушек. Но я не видел ни одного мужчины. Где они? На охоте? На вахте?
Старуха помрачнела. Лицо ее стало серым, как зола в печи. Она помолчала, глядя в окно, где сгущались октябрьские сумерки.
— Тридцать лет назад, — сказала она тихо, — наши мужики ушли на дальнюю вырубку. Была сухая осень, как сейчас. Лесной пожар окружил их в распадке. Никто не вернулся. Все погибли разом. Отцы, мужья, сыновья.
— Тридцать лет... — я быстро прикинул в уме. — Подождите, если мужчин не стало тридцать лет назад, откуда взялась Настя? Ей же лет двадцать, не больше. И вон та девчушка с косичками. Ей от силы десять.
Марья Игнатьевна посмотрела на меня тяжелым взглядом. В этом взгляде была такая житейская мудрость пополам с цинизмом, что мне стало не по себе.
— Тайга большая, Виктор Андреевич, а бабы живые. Нам выживать надо было, кровь обновлять.
— И как? — спросил я, уже догадываясь об ответе.
— Люди иногда забредают. Геологи заблудившиеся, беглые каторжники, охотники лихие.
— И что с ними становилось?
— Кого-то привечали ненадолго, ради дела. Накормим, обогреем, в баньке помоем. — Она усмехнулась, но глаза оставались холодными. — А потом они уходили или тайга их забирала. Своих мужей у нас не было, пришлые они, временные. Сделали дело и исчезли.
Вот это поворот, да? Представьте себе, матриархат посреди сибирской глуши. Амазонки местного разлива. Используют мужчин как племенной материал и живут дальше. Звучит как сюжет для дешевого романа, но глядя на их суровые лица, на мозолистые руки, я понимал: это не романтика, это жестокая борьба за выживание.
— Значит, полная изоляция — это миф? — спросил я.
— Был миф, — отрезала она. — Пока пять лет назад нас не нашли эти.
Тон ее голоса изменился. Если раньше в нем была грусть и твердость, то теперь проскользнул страх. Липкий животный страх.
— Кто эти?
Она наклонилась ко мне через стол.
— Бандиты. Приехали на двух машинах, пробили дорогу через старую просеку. Мы думали охотники, вышли встречать. А они... — Марья Игнатьевна сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Что они делают?
— Что хотят, то и делают. Приезжают раз в несколько месяцев. Привозят водку, жрут, орут, стреляют по банкам. А потом... потом выбирают девок.
— Выбирают? — у меня похолодело внутри.
— Трое уже увезли. Молодых, красивых. Сказали «на работу в город». Ни одна не вернулась. Ни весточки, ничего. Живы ли — не знаем. А Настеньку в прошлый раз чуть не забрали. Сказали, пусть подрастет еще чуток. В следующий раз приедем — заберем.
Я чувствовал, как внутри закипает ярость. Торговля людьми. Здесь, в двадцать первом веке. Используют затерянную деревню как бесплатный бордель и инкубатор.
— Почему вы не сообщили в полицию? — вырвался у меня глупый вопрос.
Она посмотрела на меня, как на идиота.
— Какую полицию, милый? У нас ни паспортов, ни телефонов. Мы для государства призраки. А главарь их сказал: даже если найдете телефон, я узнаю раньше. И тогда спалю деревню вместе с вами. Двери подопру и спалю.
— Главарь... — я сглотнул. Предчувствие, мерзкое и холодное, зашевелилось в животе. — Как он выглядит?
— Здоровый такой, Боров. Шея толстая, цепь золотая в палец толщиной. Шрам у него через всю левую щеку. Кривой такой, уродливый.
Мир качнулся. Звуки в избе приглушились, будто меня накрыло ватой. Шрам, цепь, боров.
— Как его зовут? — спросил я шепотом, хотя уже знал ответ.
— Свои его Бизоном кличут. Борис. Бизон.
Я вцепился в край стола, чтобы не упасть со скамьи. Перед глазами поплыли круги. Полтора года я бежал. Полтора года я жил в норе как крыса, вздрагивая от каждого шороха. Я залез в самую глухую задницу мира, чтобы спрятаться от этого человека. Я думал, что перехитрил его, а оказалось, что все это время я сидел у него под боком. Мой личный кошмар. Человек, который отнял у меня бизнес, семью, прошлую жизнь. Теперь он здесь. Он хозяин этой деревни.
— Эй! — Марья Игнатьевна тронула меня за плечо. — Ты чего побелел-то? Знакомый твой, что ли?
Я поднял на нее глаза.
— Можно и так сказать. Он... он мой старый друг.
Старуха долго смотрела на меня, прищурившись, оценивала, взвешивала.
— Значит, у тебя с ним свои счеты, Соколов?
— Свои.
— Это хорошо, — кивнула она. — Злость — она лучше страха. Злость силы дает.
— Когда они были здесь в последний раз?
— Восемь дней назад.
— И когда обещали вернуться?
— Сказали: ждите через два дня, готовьте товар.
— Два дня. У нас было всего сорок восемь часов.
Я встал и подошел к окну. На улице уже совсем стемнело. В свете луны деревня казалась мирной, сказочной. Но я знал — это иллюзия. Через два дня сюда ворвутся джипы, и сказка превратится в ад.
— Они приедут за Настей? — спросил я, не оборачиваясь.
— За ней и за Верой. Двоих хотят взять.
— Сколько их обычно?
— Пятеро. Все с оружием. Автоматы у них, карабины. А у нас... — Она махнула рукой в сторону угла, где стояла старая ржавая двустволка. — Два дробовика на всю деревню, и те еще от дедов остались.
Я повернулся к ней.
— У вас есть выбор, Марья Игнатьевна: убежать в лес и переждать.
— Куда бежать? Зима на носу. С детьми, со старухами. В тайге замерзнем быстрее, чем они нас найдут.
— Тогда остается одно, — сказал я.
Она посмотрела на меня с надеждой, с той самой отчаянной надеждой, которую я видел в зеркале полтора года назад.
— Ты поможешь нам, егерь? Ты же мужик. Ты должен знать, как воевать.
Я хотел рассмеяться. Мужик? Воевать? Я автомеханик. Я умею менять масло и сводить дебет с кредитом. Я бежал от Бизона, поджав хвост. Какой из меня защитник? Но потом я вспомнил глаза той девчонки, Насти, которая трогала мое лицо. «Он теплый. Он настоящий». Если я сейчас уйду, если снова сбегу, как я буду жить дальше, зная, что этих девочек увезли на убой? А я мог хотя бы попытаться.
— Я не военный, — честно сказал я, — и не герой, но бегать мне надоело. Я вернулся к столу и сел. Рассказывайте всё. Откуда заезжают, где ставят машины, кто стоит на шухере. Каждая мелочь важна.
Марья Игнатьевна впервые за вечер улыбнулась. Не зло, а как-то по-матерински.
— Вот это другой разговор. Садись, Ольгу позову. Она у нас за оборону отвечает.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла молодая женщина, запыхавшаяся, с растрепанными волосами. Это была Ольга. Та самая, что станет мне ближе всех. Но пока я видел только страх в ее глазах.
— Марья Игнатьевна! — выдохнула она. — Беда!
— Что стряслось?
— Дым на южной сопке! Сигнальный! Три столба!
Старуха побледнела.
— Три столба! Это значит, они едут!
— Кто едет? — не понял я. — Вы же говорили через два дня!
— Передумали, видать! — крикнула Ольга. — Или почуяли что!
Я посмотрел на часы. Время сжалось, как пружина. Сколько им ехать от того места, где дым? Часа четыре, если дорога сухая. А она сухая. Четыре часа. Не два дня. Четыре часа. Против пятерых вооруженных головорезов Бизона. У нас был я, две старые берданки и тридцать перепуганных женщин.
— Собирай всех! — скомандовал я, чувствуя, как внутри просыпается что-то холодное и расчетливое. То, чего я не знал в себе раньше. — И тащите все, что может стрелять, колоть или взрываться. Мы будем готовить встречу.
Но я даже не представлял, какой сюрприз приготовил Бизон. И уж тем более не знал, что среди нас есть предатель, который и зажег сигнальный дым.
***
Дым над южной сопкой поднимался тремя черными жирными столбами. Это был сигнал. Четкий, ясный, как выстрел в упор. Кто-то позвал Бизона раньше времени. Кто-то из своих, из этой самой деревни. В тот момент я стоял посреди двора и смотрел на этот дым. В голове крутилась одна мысль, трусливая и липкая. Беги, Витя. Беги сейчас. У тебя есть фора. Пока они будут грабить деревню, пока будут ловить девок, ты успеешь уйти к скалам, а там ищи ветра в поле. Я ведь профессиональный беглец. Полтора года стажа. Я бросил бизнес, бросил жену, бросил дочь. Я мастер спорта по драпанью от проблем. Почему бы не повторить рекорд?
Я оглянулся. Деревня напоминала растревоженный муравейник, по которому ударили палкой. Женщины бегали, хватали детей, тащили какие-то узлы. Паники не было. Была суровая, деловитая суета людей, которые привыкли к беде. Я увидел Настеньку. Ту самую, которая полчаса назад трогала мое лицо. Она стояла у крыльца, прижимая к груди старую куклу и смотрела на меня. В ее глазах не было упрека, только страх и ожидание. Она ждала, что настоящий, теплый мужчина что-нибудь сделает. Что он не исчезнет, как мираж.
И в этот момент мой внутренний трус заткнулся. Просто взял и сдох. Я вдруг понял: если я сейчас уйду, если снова выберу свою шкуру, то я уже никогда не буду человеком. Я превращусь в того самого зверя, на которого охочусь.
— Стоять! — рявкнул я так, что сам испугался своего голоса. Двор замер. Женщины остановились. — Никакой паники! — Я старался говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Марья Игнатьевна, где оружие? Несите все сюда. Живо!
Через пять минут передо мной на столе лежал наш арсенал. И, честно говоря, мне хотелось заплакать. Две старые тульские двустволки, перемотанные синей изолентой. Одна курковая, еще дедовская, наверное, Сталина видела. Вторая чуть поновее, но ржавчина на стволах говорила о том, что чистили ее последний раз при Горбачеве. И мой карабин «Лось». Десять патронов у меня, двадцать патронов с картечью у них. Против нас ехали пять головорезов на джипах, вооруженные калашами и пистолетами. Математика была, мягко говоря, отвратительная. Если бы мы вышли с этим в открытый бой, нас бы положили за три минуты.
— Кто умеет стрелять? — спросил я.
Вперед шагнула Ольга. Та самая, с растрепанными волосами, которая принесла весть о дыме.
— Я умею. Муж учил, когда жив был. На медведя ходили.
И из-за спин вышла женщина лет пятидесяти. Худая, жилистая, с глазами, которые смотрели будто сквозь тебя. Дарья. Местная знахарка и, как оказалось, снайпер от бога.
— Белке в глаз бью, если руки не дрожат.
— Отлично, — кивнул я. — Трое стрелков – уже армия. Теперь слушайте меня внимательно. Прямого боя не будет. Мы их не перестреляем, патронов не хватит. Мы их перехитрим.
План родился у меня в голове мгновенно. Я вспомнил все, чему учился в тайге полтора года. Я вспомнил фильмы про партизан и вьетнамские ловушки.
— Марья Игнатьевна, — обратился я к старейшине, — уводите всех, кто не может держать оружие. Детей, стариков, Настю, Веру. Всех в схрон. Прямо сейчас.
— А вы? — спросила она.
— А мы пойдем встречать гостей.
Настенька попыталась возразить.
— Я не пойду. Я хочу помогать. Я сильная.
— Ты пойдешь, — отрезал я жестко. — Потому что если они тебя увидят, они забудут обо всем. Ты их цель. Спрячься так, чтобы даже мыши тебя не нашли.
Она всхлипнула, но послушалась. Через десять минут половина деревни опустела. Остались только те, кто готов был драться. Пятнадцать женщин. С вилами, топорами и кухонными ножами. И мы трое с ружьями. Мы вышли на южную тропу. Это был единственный путь, по которому можно подойти к деревне пешком. Машины там не пройдут. Слишком узко и круто. Бизон оставит джипы на поляне в трех километрах, как делал всегда, и поведет своих быков пешком. Они будут идти уверенно, нагло. Они здесь хозяева. Они не ждут сопротивления. И это был наш единственный козырь.
— Ольга, неси лопаты и проволоку. Дарья, мне нужны самые крепкие веревки и... Есть у вас в деревне гвозди, большие?
— Найдем, — кивнула Дарья.
Следующие два часа мы работали как проклятые. Я превращал живописную лесную тропинку в дорогу в ад. Я чувствовал себя инженером смерти. Мы копали, пилили, вязали узлы. Женщины смотрели на меня с суеверным ужасом, но делали все беспрекословно. Мы сделали волчью яму. Старую полузасыпанную промоину углубили, на дно бросили пару еловых веток, не убить, но ногу сломает гарантированно. Сверху замаскировали дерном и листвой. Дальше растяжка. Обычная стальная проволока на уровне щиколотки, но не к гранате, гранат у нас не было. Проволока держала натяжение огромной ветки орешника, которая при срабатывании должна была хлестнуть по ногам с силой лома.
— Зачем это? — спросила Ольга, вытирая пот со лба. — Почему просто не застрелить?
— Выстрел — это последнее дело, — объяснял я, устанавливая капкан. — Сначала нужно их напугать, ранить, сбить спесь. Они должны понять, что лес против них, что каждый шаг может стать последним. Страх — лучшее оружие.
Но мой главный сюрприз ждал их ближе к деревне. Я взял двустволку Ольги, старую, ржавую, зарядил ее картечью. Привязал к двум березам так, чтобы стволы смотрели прямо вдоль тропы на уровне груди. К спусковому крючку — тонкую леску, которую протянул поперек дороги. Примитивный самострел. Жестокий и незаконный во всех конвенциях. Но какие к черту конвенции, когда к тебе едут работорговцы?
— Господи, Виктор Андреевич, — прошептала Дарья, глядя на мою конструкцию. — Откуда вы все это знаете? Вы же сказали, что просто егерь.
— Жизнь научила, — буркнул я. — И Discovery Channel.
Мы закончили, когда солнце уже начало касаться верхушек сосен. Лес погружался в синие сумерки. Холод пробирал до костей, но мне было жарко. Я проверил позиции. Я залег за поваленным стволом огромной лиственницы. Отсюда тропа просматривалась метров на пятьдесят. Ольга левее, в густом кустарнике. Дарья на пригорке за валуном. У нее был лучший обзор.
— Договорились? — повторил я в сотый раз. — Никто не стреляет без команды. Пусть пройдут ловушки. Пусть начнут орать. Только когда я крикну или выстрелю первым, тогда огонь. Бейте по ногам, по силуэтам. Главное, не дайте им понять, сколько нас.
Они кивнули. Я видел, как дрожат руки у Ольги. Видел, как Дарья крестит свой дробовик. Им было страшно. Мне тоже было страшно. До тошноты. Но выбора не было. Мы ждали. Тишина в тайге особенная. Она звенит. Слышно, как падает сухая иголка, как скрипит дерево. Час прошел. Другой. Темнота стала хоть глаз выколи, только луна иногда проглядывала сквозь тучи. И тут я услышал их. Сначала далекий гул моторов, который стих где-то за сопками. Они приехали. Потом тишина еще на полчаса. Они шли пешком. А потом голоса. Громкие, наглые мужские голоса. Смех, мат. Они не скрывались. Они шли как к себе домой, предвкушая водку и женщин.
— Слышь, Серый, — донесся до меня хриплый бас, — а ту мелкую я себе сразу забью, которая рыжая.
— Обойдешься, — ответил другой голос помоложе. — Бизон сказал: «Сначала товар отбираем, потом развлечение».
— Да ладно тебе, пока Бизон с бабкой базарить будет, мы успеем.
Они были близко, метров сто. Я сильнее сжал цевье карабина. Пальцы вспотели. «Идите, твари, — думал я, — идите. Добро пожаловать в ад». Шаги приближались. Луч мощного фонаря резанул по кустам, прошелся по стволам деревьев, скользнул над моей головой. Я вжался в мох.
— Чё тут за бурелом? — недовольно проворчал один. — Раньше чище было. Ноги поднимай, не на паркете.
Хрусть. Звук ломающейся ветки под сапогом. И сразу за ним глухой удар и вопль.
— А, сука, нога!
Сработала яма. Первый пошел.
— Что за хрень? — заорали остальные.
— Серый, ты где?
— Я провалился. Тут яма. Ногу сломал, кажется. Твою мать, больно!
В луче фонаря началась суматоха. Они сбились в кучу, вытаскивая товарища.
— Смотрите под ноги! — рявкнул голос, который я узнал бы из тысячи. Голос Бизона. — Тут капканы!
Они насторожились, замедлились, но не остановились.
— Вперед! — скомандовал Бизон. — Аккуратно!
Кто-то решил поиграть с нами. «Ну, мы поиграем». Они двинулись дальше, еще осторожнее и еще злее. Я видел их силуэты в свете фонарей. Пятеро, нет, четверо на ногах, одного тащили. Они приближались к растяжке с самострелом. Десять метров. Пять. Сердце отсчитывало удары как метроном. Раз. Два. Три.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал. То, что чуть не погубило нас всех в ту же секунду. Дарья. Наша снайперша. Наша железная Дарья. Она не выдержала. Нервы сдали. Увидев в прицел человека, который в прошлом году увез ее племянницу, она забыла про мой приказ, забыла про ловушки. Она просто встала в полный рост за своим валуном и заорала:
— Чтоб вы сдохли, ироды!
И нажала на курок.
Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Картечь ушла в молоко, срезав ветки над головами бандитов. Но позицию она вскрыла.
— Контакт! — заорал Бизон профессионально, по-военному. — На одиннадцать часов! Огонь!
Четыре автомата Калашникова одновременно ударили в сторону валуна, где стояла Дарья. Лес превратился в огненный шторм. Трассеры резали темноту, щепки летели фонтаном.
— Дарья, ложись! — закричал я, вскакивая и открывая ответный огонь, чтобы отвлечь их.
Но было поздно. Я услышал короткий, сдавленный вскрик, и силуэт Дарьи исчез за камнем. План рухнул. Ловушки больше не имели значения. Начался настоящий бой. Бой, который мы не могли выиграть. Дарья молчала. Автоматы бандитов затихли, они перезаряжались и готовились к штурму. А я лежал за бревном с девятью патронами в магазине и понимал: все только начинается. И следующая пуля предназначена мне.
Когда Дарья упала, мир для меня на секунду замер, а потом взорвался.
— Ложись! — заорал я Ольге, хотя она уже и так вжалась в мох, сливаясь с корягами.
Бандиты били на подавление. Они не видели нас толком, но им и не нужно было. У них было преимущество в огневой мощи, примерно сто к одному. Четыре ствола поливали наш сектор свинцом, стригли кусты, как газонокосилки. Щепки летели мне в лицо, пули чмокали в ствол поваленной лиственницы, за которой я прятался. Я передернул затвор своего «Лося». Руки дрожали, но как-то механически, отдельно от мозга. Высунулся на долю секунды. Бах! Выстрел в сторону вспышек. Перезарядка. Щелк, клац. Еще выстрел. Это было смешно. Я стрелял из охотничьего карабина с ручной перезарядкой против автоматов. Это как кидаться камнями в танк. Но мне нужно было заставить их прижать головы. Хоть на секунду.
— Прикрой! — крикнул я Ольге.
Ее двустволка, та, что была перемотана изолентой, рявкнула дуплетом. Грохот такой, будто пушка выстрелила. В темноте мелькнул сноп искр. Это сбило бандитов с толку. Они на миг замолчали, меняя магазины. Я рванул к валуну, где лежала Дарья. Ползком, обдирая локти, глотая землю.
— Дарья! Даша!
Она лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты, смотрят в черное небо, где между веток проглядывает равнодушная луна. На груди, прямо на ватнике, расплывалось темное пятно. Я приложил пальцы к шее. Тишина. Ни биения, ни дыхания. Снайперша. Знахарка. Женщина, которая тридцать лет ждала, чтобы защитить свой дом, ушла за секунду. Одна глупая эмоциональная секунда — и все. Меня накрыло холодной волной ярости.
— Суки! — прохрипел я.
— Соколов! — голос Ольги дрожал, срывался на визг. — Они обходят! Справа!
Я оглянулся. Фонари замелькали среди деревьев. Бандиты, поняв, что против них не армия, а кучка партизан, начали действовать грамотно. Двое поливали нас огнем по центру, двое заходили во фланг, чтобы отрезать путь к деревне. Мы были в капкане. Мои ловушки сработали, напугали их, но не остановили. Против профессионалов, прошедших горячие точки, ямка с кольями — это детсад.
— Уходим! — заорал я. — Оля, назад! К домам! Бегом!
А Дарья... Она попыталась подползти к телу.
— Оставь, ей уже не поможешь, сами ляжем.
Я схватил Ольгу за шиворот, буквально выдернул из кустов. Мы рванули через подлесок, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги путались в корнях. Сзади снова затрещали автоматы. Пули свистели над головой, сбивая шишки. Одна вжикнула совсем рядом, царапнув кору березы в сантиметре от моего уха. И тут сзади грохнуло. Это сработала моя последняя ловушка. Тот самый самострел из ржавой двустволки, который я привязал к дереву. Кто-то из бандитов, слишком рьяно бросившийся в погоню, зацепил леску. Вопль, полный боли и удивления, разорвал лес.
— Они меня подстрелили!
Это дало нам фору. Преследователи остановились, замешкались.
— Вперед, не оглядывайся!
Я толкал Ольгу в спину. Мы вылетели на окраину деревни, задыхаясь, как загнанные лошади. Заперли ворота, хотя понимали, это смешно. Деревянный забор для них не преграда. Заскочили в дом Марьи Игнатьевны. Задвинули тяжелый засов. Внутри было темно. Женщины, те, что не ушли в схрон, сидели на полу, обнявшись. При свете керосинки их лица казались масками ужаса.
— Где Дарья? — спросила Марья Игнатьевна. Она стояла посреди избы с топором в руках, спокойная, как скала.
Я посмотрел на нее и покачал головой. Ольга сползла по стене и зарыдала, закрывая рот ладонью, чтобы не выть в голос. В избе повисла тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой было слышно, как трещат дрова в печи.
— Царствие небесное, — перекрестилась старуха. — Значит, началось.
Снаружи, за стенами дома, послышались шаги. Тяжелые, уверенные. Скрипнул снег. Потом голос. Громкий, усиленный тишиной ночи. Голос Бизона.
— Эй, кто там живой остался? — Он говорил весело, с издевкой, будто сосед за солью зашел. — Выходите, поиграли и хватит!
Я подошел к окну, встал сбоку, чтобы не быть мишенью. Приоткрыл ставню. Они стояли на площади у колодца. Трое. Бизон в центре светит фонарем на наш дом. Двое по бокам держат сектора. Один прихрамывает, второй держится за бок. Мои ловушки все-таки достали их, но недостаточно сильно.
— Слышишь меня, герой? — крикнул Бизон. — Я знаю, ты там. Я видел твои следы. Сапоги сорок третьего размера, протектор елочка. Ты не местный. Ты тот самый егерь, да? Агапов, Соколов. Как тебя там? Выходи, поговорим. Обещаю, убивать буду не сразу.
Меня пробил холодный пот. Он знал. Он все знал.
— Пошел ты! — крикнул я в темноту. — Убирайтесь отсюда, или следующая пуля будет в лоб!
Бизон рассмеялся глубоким утробным смехом.
— Пуля? У тебя патронов-то осталось — кот наплакал. — А у меня?
Он поднял автомат и дал короткую очередь в воздух. Трассеры ушли в небо.
— У меня хватит, чтобы превратить эту халупу в дуршлаг! — Он сделал паузу, давая нам осознать ситуацию. — Слушай сюда, мужик. И вы, бабы, тоже слушайте. У меня нет времени с вами в прятки играть. Мне нужен товар. Две девки. Настя и Вера. Выдайте их мне, и я уеду. Никого больше не трону. Слово даю.
— Слово бандита, — крикнула Марья Игнатьевна. — Знаем мы твое слово, пес шелудивый.
— Ах так! — голос Бизона стал жестким, стальным. — Значит, по-плохому. Ладно, даю вам десять минут. Если девки не выйдут сами, я спалю этот дом вместе с вами. Оболью бензином и чиркну спичкой. Будете визжать, как поросята. Время пошло.
И он отвернулся, давая команду своим людям окружать дом. В избе началась паника. Кто-то молился, кто-то плакал.
— Что делать? — Ольга схватила меня за руку. Ее пальцы впились мне в кожу. — Он сожжет нас! Он правда сожжет!
— Спокойно.
Я пытался думать, но мысли метались, как крысы в клетке. Мы в ловушке. Выйти — смерть. Остаться — смерть в огне. Патронов у меня семь штук. У Ольги четыре. Десять минут. Это вечность, когда ждешь смерти. И это мгновение, когда ищешь выход. Я осмотрел комнату. Окна, двери, все простреливается. Крыша? Снимут. Неужели это конец? Вот так глупо в забытой богом деревне сгореть заживо из-за чужих грехов. И тут я почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Я обернулся. Из темноты угла, из-за печки, на меня смотрели два огромных глаза. Настенька.
— Ты почему не в схроне? — прошипел я. — Я же приказал уходить.
— Я вернулась, я не могла. — Она дрожала, но голос был твердым. — Виктор Андреевич, я знаю, как выйти.
— Как? Через трубу улететь?
— Нет, здесь есть ход.
— Какой ход?
— Старый. Дедушка копал, когда только пришли сюда. На случай облавы НКВД. Он из подпола идет прямо к реке, за скалы. Они про него не знают.
Я замер. Подземный ход — классика жанра. В любой другой ситуации я бы сказал, что это рояль в кустах, но сейчас... сейчас это была соломинка, за которую стоило ухватиться.
— Ты уверена, что он не завален? — спросил я, глядя ей в глаза.
— Уверена. Мы с девчонками там в прятки играли в детстве. Он узкий, но пролезть можно.
Я посмотрел на часы. Прошло три минуты. У нас оставалось семь.
— Марья Игнатьевна! — шепнул я. — Поднимайте половицы, быстро! Если этот ход действительно существует, у нас есть шанс не просто сбежать, а сыграть с Бизоном в его любимую игру — в прятки. Только теперь водить будем мы.
— Пять минут, бабоньки! — проорал с улицы Бизон. Голос у него был веселый, пьяный от власти. — Спички уже в руке! Выходите по одной, руки за голову, юбки задрать, чтобы я видел, что без оружия!
Внутри избы пахло паникой. Это такой кислый, липкий запах пота и немытых тел. Женщины метались, хватали какие-то иконы, узлы с тряпками.
— Стоять! — гаркнул я. — Бросить всё! Барахло сгорит, Богс ним! Жизнь спасайте! Настя, где люк?
Настенька, бледная как мел, уже оттаскивала в углу тяжелый домотканный половик. Под ним обнаружились широкие доски, подогнанные плотно, без щелей. Если не знать, в жизни не найдешь. Она подцепила край ножом, и крышка с противным скрипом поднялась. Из черного зева пахнуло сыростью, плесенью и могильным холодом.
— Туда? — Ольга заглянула в дыру и перекрестилась. — Витя, это же могила!
— Это выход, Оля, это жизнь!
Я посветил фонариком. Крутая лестница уходила вниз в земляную тьму.
— Марья Игнатьевна! — скомандовал я. — Вы первая! Принимайте остальных внизу! Детей вперед! Живо!
Старуха не стала спорить. Кряхтя, полезла в подпол. За ней потянулись остальные. Это был конвейер ужаса. Узкий лаз, темнота, всхлипывающие дети. Кто-то застрял, зацепившись подолом, кто-то уронил свечу.
— Быстрее! — шептал я, глядя на часы. — У нас две минуты.
Снаружи снова раздался голос Бизона.
— Ну что, молчите? Молитесь там? Зря. Бог в этих краях не живет. Здесь я за главного. Серый, лей на крыльцо!
Плеск стал громче. Вонь бензина начала просачиваться сквозь щели.
— Я не полезу, — вдруг уперлась одна из женщин, полная, с заплаканным лицом. — Там крысы. Я боюсь темноты.
Я схватил ее за плечи и встряхнул так, что у нее зубы клацнули.
— Ты сгореть хочешь? Живьем! Лезь!
Я буквально запихнул ее в люк. Оставались Ольга, Настя и я.
— Иди, — сказал я Насте.
— А ты?
— Я задержу их.
— Нет, — Ольга вцепилась мне в руку. — Ты не останешься. Ты погибнешь.
— Оля, слушай меня, — я посмотрел ей в глаза. — Если мы уйдемся сразу и затихнем, они поймут, что дом пуст. Они ворвутся через минуту, увидят люк и пустят туда гранату. Или просто дым. И мы все сдохнем в этой норе. Мне нужно шуметь. Нужно, чтобы они думают, что мы здесь, что мы держим оборону.
Она поняла. В ее глазах я увидел такую боль, что мне самому стало тошно. Она порывисто обняла меня, прижалась губами к моей щеке.
— Живи! — шепнула она. — Слышишь, Соколов? Только живи!
И нырнула в темноту.
Я остался один. Один в доме, который вот-вот станет крематорием. Я захлопнул крышку люка, набросил сверху половик. Потом пододвинул тяжелый комод. Если ворвутся, пусть потратят время, чтобы его сдвинуть. Каждая секунда — это метры, которые женщины успеют проползти под землей. Я подбежал к окну, выходящему на задний двор. Выбил стекло прикладом. Бах! Выстрелил в темноту наугад. Перебежал к другому окну. Бах!
— Ах ты..! — заорали снаружи. — Стреляет еще! Огонь, парни!
Дом затрясся. Пули начали крошить бревна, впиваться в штукатурку печи. Стекла вылетели с звоном. Я ползал по полу, огрызаясь одиночными выстрелами. Создавал иллюзию. Театр одного актера. «Смотрите, нас тут много. Мы злые. Мы не сдаемся».
— Кончай его! — рявкнул Бизон. — Поджигай!
Я увидел, как в окне расцвел оранжевый цветок. Яркий, красивый и смертельный. Бутылка с зажигательной смесью или просто горящая тряпка — неважно. Сухое дерево, пропитанное бензином, вспыхнуло, как порох. Огонь загудел. Сначала робко, потом набрал силу, превращаясь в рев. Потолок заволокло дымом. Стало жарко, как в бане. Воздух выжигало мгновенно. Я сделал последний выстрел в окно, закашлялся от едкого дыма.
Пора. Если промедлю еще десять секунд, потеряю сознание от угара. Я уперся плечом в комод, сдвинул его с люка. Мышцы трещали от напряжения. Откинул ковер. Рванул крышку. Жар уже лизал мне спину. Я буквально нырнул в черную дыру, как в бассейн, и захлопнул крышку над головой. Темнота, тишина и запах земли.
Я включил фонарик. Узкий земляной коридор, укрепленный гнилыми досками. С потолка свисают корни, похожие на пальцы мертвецов. Я пополз. Ход был узким, для моих плеч критически узким. Я обдирал кожу, цеплялся одеждой. Дышать было трудно, воздух здесь был спертый, тяжелый. Но это был воздух, а не дым. Над головой, сквозь толщу земли, я слышал глухой гул. Дом горел. Пожар, наверное, уже бушевал вовсю. Бизон сейчас стоит и смотрит на огонь, ухмыляясь своей жабьей рожей. Думает, что я там, корчусь в муках. «Хрен тебе, Боря, — подумал я злорадно. — Не в эту смену».
Я полз, наверное, минут двадцать. Колени стерлись в кровь, ладони горели. Впереди мелькнул слабый свет. Выход. Я выбрался наружу и упал лицом в холодную, мокрую траву. Жадно хватал ртом ледяной ночной воздух. Господи, какой же он вкусный! Рядом журчала река. Скалы нависали над головой, скрывая нас от деревни.
— Витя! — шепот из темноты.
Меня облепили руки.
— Ольга! Настя! Живые!
— Тише! — прохрипел я. — Они могут услышать!
Мы были у реки, метров за триста от деревни. Зарево пожара освещало верхушки деревьев багровым светом. Искры летели в небо, смешиваясь со звездами. Моя временная крепость догорала. Марья Игнатьевна сидела на камне, пересчитывая людей.
— Все здесь?
— Все, — ответила кто-то из темноты. — Веру только трясет сильно.
Я поднялся, отряхнул землю с куртки.
— Уходим из схрона, быстро, пока они празднуют победу и смотрят на костер. У нас есть фора до рассвета. Утром они поймут, что трупов нет, и начнут прочесывать лес.
Мы двинулись цепочкой вдоль реки к пещерам. Шли молча, след в след, чтобы не оставлять тропу. Я шел замыкающим, сжимая в руках карабин, в котором осталось три патрона. Три патрона на всю оставшуюся жизнь. Когда мы добрались до схрона, небольшой пещеры, замаскированной кустарником, силы кончились. Люди просто падали на каменный пол. Но расслабляться было нельзя. Я сел у входа, глядя в темноту. Адреналин отпускал, и наваливалась свинцовая усталость. А вместе с ней — холодное, липкое осознание.
Я прокручивал в голове события последних часов. Сигнальный дым, точность, с которой Бизон нашел подходы. То, как уверенно они шли, зная, что мужчин нет. Кто-то сдал нас, кто-то зажег этот чертов дым. Кто-то, кто сейчас сидит здесь, в этой пещере, среди нас, дышит одним воздухом, пьет одну воду.
Я обвел взглядом сгорбившиеся фигуры женщин. Кто? Настя? Слишком молодая и наивная. Марья Игнатьевна? Бред. Она жизнь положила на эту деревню. Ольга? Нет. Она дралась, как львица. Мой взгляд остановился на Вере. Той самой, которую трясло. Она сидела в углу, обхватив колени руками и раскачивалась из стороны в сторону. В ее глазах, отражающих тусклый свет моего фонаря, я увидел не просто страх, я увидел вину. Это был взгляд человека, который продал душу дьяволу, но не получил обещанного. Я подошел к ней, присел на корточке.
— Вера, — сказал я тихо, так, чтобы слышала только она.
Она вздрогнула, как от удара током.
— Что? — голос ее сорвался.
— Скажи мне, Вера. — Я взял ее за руку. Ладонь была ледяной и влажной. — Зачем ты это сделала?
Она замерла, перестала дышать. В пещере повисла тишина, еще более страшная, чем во время обстрела.
— Я... я не... — начала она, но расплакалась. Горько, страшно, навзрыд. — Он обещал маму не трогать! — закричала она вдруг на всю пещеру. — Он сказал, если я подам знак, он маму не тронет!
Женщины вокруг ахнули. Ольга вскочила, а я понял, что наш кошмар не закончился. Он просто перешел на новый уровень. Мы спаслись от огня, но гниль была внутри. И вот мы сидим в холодной пещере. Предатель раскрыт. Что делать с девушкой, у которой мать в заложниках у «мясника»? И, самое главное, как нам теперь воевать с Бизоном, зная, что он держит нас на крючке?