— Она нас продала! — голос Ольги сорвался на визг. — Она зажгла дым. Из-за нее Дарью убили!
Женщины, пятнадцать минут назад бывшие единым целым, сжавшимся от ужаса комком, вдруг превратились в стаю. Они смотрели на Веру, худую, трясущуюся девчонку в углу, с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг нее сейчас зашипит. Кто-то шагнул вперед, замахнулся.
— Иуда!
— А ну, назад! — гаркнул я, вставая между ними. — Никто ее не тронет!
— Ты защищаешь ее, Соколов? — Марья Игнатьевна смотрела на меня тяжело из-под лобья. — Она врага в дом привела. По ее милости мы теперь в норе сидим, как крысы.
— Она привела, она и поможет вывести, — отрезал я.
Я присел перед Верой на корточках. Девчонка выглядела жалко. Сопли, слезы, грязь на лице. Ей было двадцать три, но сейчас она тянула на двенадцать.
— Прекрати реветь, — сказал я жестко. — Слезами Дарью не вернешь. Хочешь искупить вину?
Она кивнула, давясь рыданиями.
— Я не хотела. Они маму три года назад...
— Я знаю про маму. Елизавета Тимофеевна, верно? Где она?
— На базе, под Иркутском. Бизон сказал, если не буду стучать, пришлет мне ее уши в конверте.
Толпа затихла. Материнский инстинкт — штука мощная, но страх за собственных детей сильнее. Женщины переглядывались. Кто-то опустил глаза. Осуждать легко, когда твои близкие рядом. А когда у тебя на одной чаше весов жизнь матери, а на другой — соседи... Кто из нас без греха, пусть первым бросит камень? Я вот свой камень давно выбросил, еще когда бежал из Красноярска, спасая свою шкуру.
— Послушай меня, Вера. — Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. — Сейчас у тебя есть выбор. Ты можешь сидеть здесь и жалеть себя, пока Бизон не найдет нас и не убьет всех, включая твою мать, потому что она ему больше не нужна, как рычаг давления. Или ты можешь помочь мне уничтожить его. Прямо сейчас.
В ее глазах, мутных от слез, мелькнула искорка. Слабая, но злая.
— Как? — прошептала она. — Он же зверь!
— Звери тоже попадают в капканы. Рассказывай все. Сколько их точно? Какое оружие? Где машины? Кто остается на охране?
И Вера заговорила, сбивчиво, глотая слова, но выдавая информацию, которая стоила золота. Оказалось, я был прав в своих расчетах, но недооценил их оснащение. Пятеро основных. Все бывшие вояки или чоповцы. У каждого автомат. У Бизона пистолет Стечкина и нож. Есть еще карабин с оптикой у Семена, но он, кажется, ногу сломал в твоей яме.
— Сломал, — кивнул я. — Я слышал хруст. Значит, минус один активный боец. Дальше. Машины стоят на поляне, где старая лесосека. Два черных «Крузака». Они всегда оставляют одного охранять. Обычно это Костя, молодой такой, дурной. Он вечно в телефоне сидит. Там сеть иногда пробивается, если на крышу залезть.
— Сеть пробивается? — переспросил я. Это было важно.
— Чуть-чуть. СМС-ку отправить можно.
Я встал и прошелся по пещере. Голова работала ясно, холодно. Пазл складывался.
— Мы сидим в глухой обороне. Это путь в никуда. У нас нет еды, нет воды. Патронов кот наплакал. Бизон не уйдет. Он обижен, он ранен, он в ярости. Он перевернет тайгу, но найдет нас. Значит, оборону нужно менять на нападение. План такой, — объявил я, обращаясь ко всем. — Мы не будем ждать, пока они нас найдут. Мы ударим первыми.
Женщины смотрели на меня, как на сумасшедшего.
— Сдурел егерь? — хмыкнула Марья Игнатьевна. — С вилами на автоматы?
— Нет, мы лишим их ног. И голоса. — Я развернул на камне карту, кусок мятой бумаги, который всегда носил в кармане. — Смотрите, они здесь, в деревне. Пешком до цивилизации сто километров. На машинах четыре часа. Если мы уничтожим машины, они застрянут здесь. Пешком их раненые далеко не уйдут.
— И что? — спросила Ольга. — Они вернутся в деревню, займут оборону и будут ждать подмогу.
— А мы не дадим им вызвать подмогу. И вызовем ее сами. — Я ткнул пальцем в точку на карте. — Мой кордон. Избушка егеря. Пятнадцать километров отсюда напрямик через хребет. Там стационарная рация. Мощная, армейская «Ангара». Она бьет до райцентра.
— Ты хочешь дойти туда? — Ольга покачала головой. — Ночью? Через бурелом? И потом вернуться к машинам?
— Наоборот. Сначала машины. Чтобы они не могли погнаться. Потом рация. Вызову полицию, ОМОН, черта лысого. Скажу, что здесь бойня.
— Я пойду с тобой, — Ольга шагнула вперед. — Я стреляю лучше всех.
— Нет, — я покачал головой. — Ты нужна здесь. Ты единственная, кроме меня, кто знает, как держать оборону, если они найдут пещеру. Ты за старшую.
Тогда я пойду, раздался тонкий голос. Настя.
— Я знаю тропы. Я хожу быстрее любого мужика. Через Чертов палец срежем, сэкономим час. Ты один в темноте заблудишься, Виктор Андреевич, а я здесь каждый куст знаю.
Я посмотрел на нее. Девчонка, совсем ребенок. Но в глазах сталь. Та самая, таежная, закаленная тридцатью годами выживания без мужиков.
— Это опасно, Настя, если нас поймают... Если мы останемся здесь, нас убьют. Я иду.
Спорить времени не было.
— Хорошо, выходим через десять минут.
Сборы были короткими. Я забрал последние три патрона к карабину, Ольга отдала мне свой охотничий нож, старый, с костяной ручкой, но острый, как бритва.
— Вернись, — сказала она мне на прощание. Просто, без пафоса. Но ее рука задержалась на моем плече на секунду дольше, чем нужно.
— Вернусь. И Бизона приведу. В наморднике.
Мы выскользнули из пещеры в ночь. Тайга встретила нас тишиной и холодом. Снег похрустывал под ногами, но Настя двигалась бесшумно, как рысь. Я старался не отставать, хотя каждый шаг давался с трудом. Сказывалось напряжение боя и бессонная ночь.
— Почему ты это делаешь? — спросил я ее шепотом, когда мы отошли на километр. — Почему рискуешь собой ради... ради меня? Ради всех?
Она остановилась на секунду, оглянулась. Ее лицо в свете луны было бледным и решительным.
— Ты сказал, что мы люди, — ответила она. — А Бизон считает нас товаром. Я хочу доказать ему, что товар умеет кусаться.
Мы шли к поляне, где стояли машины. Три километра по ночной тайге. Это немного, если идешь по дороге. Но когда пробираешься через бурелом, обходя овраги, каждый метр — это бой. Настя вела меня уверенно. Она действительно знала лес. Там, где я бы ломился напролом, она находила звериные тропы, лазы, обходы. Через час мы почувствовали запах. Нет, не леса. Запах цивилизации. Выхлопные газы, остывающий металл, дешевые сигареты.
Мы подползли к краю просеки. Картина была мирная, если не знать контекста. Два огромных черных внедорожника стояли в центре поляны, как нарочито тела. Монстры из стали и пластика. Рядом догорал костер. У костра на раскладном стульчике сидел парень. Тот самый Костя. В пуховике, шапка набекрень. Автомат лежал у него на коленях, но руки были заняты. Он держал телефон, подняв его высоко над головой, пытаясь поймать тот самый слабый сигнал, про который говорила Вера.
— Ну давай, ловись, падла! — бормотал он.
Он не смотрел по сторонам. Он был уверен, что в радиусе ста километров нет никого, кроме белок и перепуганных баб. Он ошибался. Я лежал в кустах в двадцати метрах от него. Сердце стучало так, что мне казалось, он услышит.
— Я его отвлеку, — шепнула Настя мне в ухо. — Брошу камень в кусты справа. Он повернется, ты прыгнешь.
— Нет, — я прижал ее к земле. — Никаких камней. Если он дернется и нажмет на спуск, тут будет вся банда через десять минут. Я достал нож Ольги. Жди здесь. Если что-то пойдет не так, беги. Не оглядывайся, не пытайся помочь. Просто беги. Поняла?
Она кивнула, но я видел, что бежать она не собирается. Я пополз. Медленно, сантиметр за сантиметром, сливаясь с землей, с тенью от машин. Костя зевнул, потянулся, опустил телефон. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив его молодое, глупое лицо. Ему бы в институте учиться, девчонок в кино водить. А он сидит здесь, охраняет машины работорговцев. Я был уже в пяти метрах, за задним колесом джипа. Он встал, чтобы отлить. Повернулся спиной ко мне, лицом к лесу. Автомат повесил на плечо. Идеальный момент. Я пружиной выпрямился из-за колеса. Три шага, без звука. Удар рукояткой ножа в основание черепа. Не убить. Выключить. Глухой звук, будто по мешку с песком. Костя обмяк и начал падать. Я подхватил его, чтобы не шумел, плавно опустил на землю. Он даже не пикнул.
Настя тут как тут, с веревкой, которую мы прихватили из схрона.
— Вижу его, — прошептал я. — Руки, ноги, кляп в рот, чтобы до утра не дернулся.
Пока она пеленала охранника, я занялся машинами. Капоты открылись легко. Я не механик? Ха! Я владелец автосервиса. Я знаю, как обездвижить машину за тридцать секунд так, что ее и на заводе не починят. Нож вошел в патрубки радиатора. Тосол хлынул на землю зеленой лужей. Провода высокого напряжения рвать с корнем. Блок предохранителей разбить рукояткой. В баки я насыпал по горсти земли и песка. Двигателю конец. Теперь это не джипы, это две тонны металлолома.
— Готово, — выдохнул я, вытирая руки о штаны. — Пешком они отсюда не уйдут.
— Теперь к рации? — спросила Настя. Глаза у нее горели азартом.
— К рации. Пятнадцать километров. Бегом!
Мы растворились в лесу, оставив за спиной связанных коней Бизона и его незадачливого часового. Мы чувствовали себя победителями. Мы нанесли удар. Мы перехватили инициативу. Эйфория кружила голову. Зря. Ох, зря мы расслабились. Потому что война с Бизоном — это не шахматы, это покер. И у него в рукаве был еще один туз. Мы бежали к моему зимовью, к спасительной рации, думая, что опережаем их на шаг. Но мы не знали одного. Бизон был параноиком, и он знал меня лучше, чем я думал. Он знал, куда побежит егерь, если его прижать к стене.
— Еще немного, — шепнула Настя, остановившись на гребне сопки. — Вон там, за распадком.
Я посмотрел вниз. В предрассветной мгле едва угадывались очертания моего зимовья. Темный сруб, покосившаяся труба, дом. Место, где я прятался полтора года, теперь казалось мне самым желанным дворцом на земле. Мы скатились по склону, едва не переломав ноги. Я подбежал к двери. Замок висел на месте. Ржавая душка, которую я не запирал, а просто накидывал для вида. Значит, никого.
— Заходи, — выдохнул я, вваливаясь внутрь.
В нос ударил родной запах. Пыль, старая овчина, сушеные грибы и холодная зола. Я на ощупь нашел спички, зажег керосиновую лампу. Желтый свет выхватил из темноты стол, нары и ее, мою спасительницу. Рация «Ангара-1». Советский гроб цвета хаки, весом в десять килограммов надежности. Она стояла в углу, покрытая слоем пыли. Я сдул пыль, щелкнул тумблером. Тишина. Сердце упало. Неужели аккумуляторы сели? Неужели все зря? Я покрутил ручку настройки. Слабый треск. Жива. Старушка жива. Настя стояла рядом, сжав руки у груди. Она смотрела на этот ящик, как на икону. Для нее, девочки, выросшей в изоляции, это была магия. Голос из другого мира. Я надел наушники, пальцы дрожали, срывались с крутилок.
— База, база, я Кедр-12, прием.
Тишина. Только белый шум, похожий на шум прибоя.
— База, ответьте Кедру! Чрезвычайная ситуация! Код красный! Прием!
Шум, треск. И вдруг сквозь помехи далекий, сонный и недовольный голос.
— Двенадцатый! Ты чего орешь? Ночь на дворе! Агапов, ты что ли? Опять белку перепил?
Я готов был расцеловать этот гнусавый голос диспетчера Семеныча.
— Семеныч, родной, слушай внимательно, это не пьянство. У меня тут вооруженное нападение, банда, заложники. Тридцать восемь человек гражданских. Есть убитые.
— Чего? — голос в наушниках сразу протрезвел. — Какие заложники, Агапов? Ты в тайге. Медведи тебя в заложники взяли?
— Люди! — заорал я в микрофон так, что мембрана захрустела. — Банда Виталия Кабанова, кличка Бизон, торговля людьми, убили женщину! Мне нужен ОМОН, вертолеты, полиция! Срочно! Координаты поселения!
Я диктовал цифры, сбиваясь, повторяя дважды. Я слышал, как на том конце провода изменился тон. Исчезла сонливость, появилась деловая испуганная скороговорка.
— Принял, двенадцатый. Принял. Жди. Сейчас доложу начальству. Связь через десять минут. Не отключайся.
Я сорвал наушники и откинулся на спинку стула. Получилось.
— Они прилетят? — тихо спросила Настя.
— Прилетят, — я вытер пот со лба. — Теперь точно прилетят. Упоминание трупов и заложников действует на систему, как скипидар под хвост. Часа через три-четыре здесь будет десант.
Мы посмотрели друг на друга. В глазах Насти стояли слезы. Мы сделали это. Мы победили. Эйфория накатила волной. Хотелось смеяться, кричать, прыгать. Мы переиграли Бизона. Мы лишили его транспорта и вызвали кавалерию.
— Надо уходить, — сказал я, вставая. — Нельзя здесь оставаться. Вернемся к пещерам, будем ждать вертушки там.
— Давай чаю попьем, — попросила Настя. — Хоть глоток горячего, трясет всю.
Я посмотрел на печку-буржуйку. Разжигать огонь — это время, но мы замерзли, как цуцики.
— Ладно, быстро, пять минут.
Мы вышли на крыльцо, чтобы набрать снега в чайник. Утро вступало в свои права. Небо на востоке стало бледно-серым, верхушки сосен окрасились в розовый. Красиво так, что дух захватывает. Морозный воздух был свежим и чистым. Я зачерпнул чайником сугроб, выпрямился, вдохнул полной грудью и замер. На краю поляны, метрах в двадцати от крыльца, стоял человек. Он стоял спокойно, прислонившись плечом к стволу кедра. В руках у него был не автомат, а пистолет с длинным глушителем. На губах играла та самая, знакомая мне до боли, улыбка — жабья. Шрам на его щеке в утреннем свете казался черной трещиной на фарфоре.
— Доброе утро, Гена, — сказал Бизон. Голос его звучал мягко, почти ласково. — Или как тебя теперь звать? Витя?
Чайник выпал у меня из рук. Грохот удара о деревянное крыльцо показался мне оглушительным, как взрыв. Время остановилось. «Как? Как он здесь оказался? Мы же бежали. Мы срезали путь. Мы...»
— Удивлен? — Бизон сделал шаг вперед, не опуская ствола. — Зря. Я ведь тебя знаю, крысеныш. Я знал, что ты побежишь к мамочке жаловаться, то есть к рации. Пока мои парни искали твои следы у реки, я просто взял азимут и пришел сюда. Ждал тебя. Думал, ты быстрее бегаешь. Стареешь, брат.
Я скосил глаза. Настя стояла у самого края крыльца, ближе к лесу. Бизон смотрел только на меня. Для него девчонка была мебелью, досадной помехой. Я был его целью. В его глазах я видел смерть. Не быструю и легкую, а долгую, вдумчивую. «Он не убьет меня сейчас. Я нужен ему живым, чтобы узнать, где остальные».
— Беги! — шепнул я одними губами, не поворачивая головы к Насте.
— Что ты там бормочешь? — Бизон сделал еще шаг. — Молишься? Поздно!
— Беги! — заорал я и бросился на него.
Это был жест отчаяния. Я был безоружен, измотан, а он сыт, полон сил и с пушкой. Я успел сделать два шага. Бизон даже не дернулся. Он просто чуть повел стволом. Хлоп. Пуля ударила в доску крыльца у моей ноги. Хлоп. Вторая прошила мое плечо. Меня развернуло и швырнуло в снег. Боль обожгла, как кипятком. Краем глаза я увидел мелькнувшую тень. Настя. Она не стала спорить, не стала геройствовать. Она прыгнула с крыльца в сугроб и растворилась в кустах, как белка. Один из боевиков Бизона, который вынырнул из леса следом за хозяином, вскинул автомат.
— Отставить! — рявкнул Бизон. — Пусть бежит! Куда она денется? В тайге сгинет или сама приползет? Нам нужен этот!
Он подошел ко мне. Я лежал в снегу, зажимая простреленное плечо. Кровь, ярко-алая на белом, пульсировала сквозь пальцы. Бизон навис надо мной, закрывая небо.
— Ну что, партнер? — Он пнул меня носком ботинка под ребра. Больно до хруста. — Набегался?
— Пошел ты, — прохрипел я. — Обязательно пойду и тебя с собой возьму.
— Нам с тобой, Витя, есть о чем поговорить. Должок за тобой. Девять миллионов. Плюс проценты. — Он наклонился, схватил меня за волосы и рывком поднял голову. — Ты вызвал ментов?
Я молчал, глядя ему в глаза.
— Молчишь? Значит, вызвал. Молодец. Теперь у нас цейтнот. Но ты не переживай, вертолет летит долго, а человеческое тело ломается очень быстро. Мы успеем пообщаться. — Он кивнул своим амбалам. — Вяжите его и тащите в деревню. У нас там культурная программа намечается.
Мне скрутили руки за спиной пластиковой стяжкой, прямо поверх раны. Я взвыл от боли, и в глазах потемнело. Меня волокли по снегу, как мешок с картошкой, обратно в тот ад, из которого я пытался выбраться. Я смотрел на уходящее в небо солнце и понимал — это конец. Рация сработала, помощь придет. Но я ее уже не увижу. Бизон выжмет из меня все, что ему нужно, а потом оставит гнить в канаве. Единственная надежда была на то, что Настя доберется до своих, что женщины не сдадутся. Но я даже не представлял, какой инструмент для допроса приготовил Бизон.
— Ты не расстраивайся, Витя! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Вертолет твой прилетит часа через четыре, не раньше. А нам с тобой делов-то. На полчаса. Поговорим, попьем чайку. Ты мне расскажешь, где прячутся твои бабы. Я их заберу и уеду. А ты останешься ждать ментов. Если доживешь, конечно.
Я молчал. Я берег силы, чтобы просто не упасть лицом в снег. Когда мы вошли в деревню, она выглядела как после набега Орды. Двери домов распахнуты настежь, окна выбиты, во дворах валяются растоптанные вещи. Посреди улицы, у дымящегося костра, сидели остатки банды. Зрелище было жалкое, но злое. Серый, тот самый, что попал в мою волчью яму, лежал на матрасе с шиной на ноге и стонал. Второй, которому я прострелил бок самострелом, пил водку из горла, пытаясь заглушить боль. И третий, лысый, здоровый как шкаф, чистил автомат. Увидев нас, лысый сплюнул.
— Наконец-то! Ну что, Боря, где девки?
— Девки спрятались, — усмехнулся Бизон. — Но этот пассажир знает, где искать.
Меня швырнули на землю у старого сарая. Я упал на больное плечо, в глазах потемнело. И я, кажется, на секунду отключился. Очнулся от того, что мне в лицо плеснули ледяной водой. Надо мной сидел Бизон, на корточках. В руке он вертел нож. Хороший такой нож, охотничий, с зазубренным лезвием. Не для резки колбасы, а для того, чтобы рвать плоть.
— Ну, Виктор Андреевич, — сказал он почти интимно, наклоняясь к моему уху. — Времени у нас мало, поэтому давай без прелюдий. Где схрон?
— Пошел ты, — прохрипел я. Губы пересохли, язык еле ворочался.
— Грубо, — цокнул он языком. — Непедагогично. Я ведь бизнесмен, Витя. Я люблю сделки. Ты мне информацию, я тебе жизнь. Откажешься, я начну забирать у тебя запчасти.
Он взял мою левую руку. Стяжку разрезали, но держали меня двое амбалов так, что я не мог шелохнуться. Бизон распрямил мою ладонь на деревянной колоде, на которой раньше, видимо, рубили кур.
— Начнем с мизинца, — сказал он буднично. — Он все равно бесполезный. Чай пить, оттопырив, ты вряд ли будешь.
Я смотрел на это, как в замедленной съемке. Лезвие коснулось кожи, холодная сталь.
— Где они? — спросил Бизон.
Я сжал зубы так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Я вспомнил Настю, вспомнил Ольгу. Если я скажу, их найдут, их увезут, их превратят в товар.
— Нет, — выдохнул я.
Бизон вздохнул, с сожалением, как добрый учитель, которому приходится ставить двойку.
— Ну, как хочешь.
Резкое движение, хруст. Я даже не понял сначала, а потом пришла боль. Она не была острой, она была огромной, горячей, всепоглощающей. Я заорал. Я орал так, что сорвал связки. Меня выгнуло дугой, но руки держали крепко.
— Один есть, — констатировал Бизон, смахивая кровь с клинка. — Осталось девять. Следующий — безымянный, с кольцом. Символично, да? Ты же жену бросил. Кольцо тебе ни к чему.
Я дышал тяжело, со свистом. Кровь хлестала из обрубка, заливая колоду. Мир сузился до размеров этой окровавленной деревяшки.
— Даю минуту на подумать.
Бизон встал, вытер нож о мою куртку.
— Серый, пригляди за ним.
Он отошел к костру, взял бутылку водки, сделал глоток. Бандиты заржали над какой-то шуткой. Им было плевать. Для них это была рутина. Я остался лежать в грязи, прижимая изувеченную руку к груди. Рядом сидел Серый, тот с переломанной ногой. Он держал пистолет, направленный на меня, но смотрел куда-то в сторону, морщась от собственной боли. В голове туман, шок, мысли путаются. Сказать? Прекратить это? Просто сказать «они в пещере у реки» и все закончится, боль уйдет. Но потом я представил глаза Насти, когда ее потащат в машину Бизона. Представил, что с ней сделают эти животные. Нет, лучше сдохнуть. Пусть режет всего.
Пссс. Тихий звук. Я подумал, что у меня галлюцинации.
— Виктор Андреевич.
Шорох за стеной сарая. Доски там были гнилые, старые. Одна из них медленно, без скрипа отодвинулась в сторону. В щели показался глаз. Испуганный, голубой глаз. Вера. Та самая Вера, которая нас предала. Которая зажгла дым. Которая сидела в пещере и тряслась от страха. Что она здесь делает?
— Тише, — одними губами прошептала она. — Не смотрите на меня.
Я скосил глаза на Серого. Тот пытался поудобнее устроить сломанную ногу и матерился сквозь зубы. На меня он не смотрел. В щель просунулась рука. Худая, грязная рука с зажатым в ней кухонным ножом.
— Повернитесь. Я разрежу.
Шепот Веры был едва слышен за треском костра. Я начал медленно, миллиметр за миллиметром, поворачиваться к стене спиной, будто от боли корчусь.
— Куда вертишься? — рявкнул Серый.
— Я замер. — Больно, — простонал я. — Рука!
— Терпи! — хмыкнул он. — Скоро вообще болеть нечему будет.
Он снова отвернулся. Я прижался спиной к щели. Почувствовал, как лезвие ножа коснулось веревки, которой мне снова стянули руки, пока Бизон отдыхал. Вера пилила путы. Я чувствовал, как дрожат ее руки. Одно неловкое движение, и она вскроет мне вены. Или Серый заметит. Но она пилила. Упорно, отчаянно. Девчонка, которая еще вчера была предателем, сегодня пришла в логово зверя, чтобы спасти меня. Почему? Искупление? Или просто поняла, что Бизон обманет в любом случае? Щелк. Веревка ослабла.
— Уходите, — шепнула она. — Там засыпан овраг, кусты. Можно уползти.
— А ты? — спросил я, не разжимая губ.
— Я отвлеку. Побегу к лесу.
Она хотела пожертвовать собой. Снова. Но теперь ради спасения.
— Нет, — решил я. — Хватит жертв.
Мои руки были свободны, но я был слаб. Крови потерял много. Бежать я не смогу. Они догонят меня через сто метров. Мне нужно оружие. Я огляделся. Сарай был завален хламом. Сломанные грабли, дырявые ведра. И тут в углу, полускрытый рваной мешковиной, я увидел его. Топор. Старый колун. Ржавый, тяжелый, с длинной ручкой. План родился мгновенно. Безумный, самоубийственный план. Но другого не было. Бизон скоро вернется. За безымянным пальцем. Он подойдет близко. Он будет уверен, что я связан, сломлен и беспомощен.
— Эй, Витя! — голос Бизона раздался от костра. — Отдохнул? Пора продолжать банкет.
Он шел ко мне. Медленно, вальяжно, поигрывая ножом. Лысый и еще один шли следом, предвкушая зрелище. Я сжал рукоять колуна, которая лежала прямо за моей спиной, в щели. Вера уже исчезла. Я лежал, притворяясь полумертвым, руки за спиной, якобы связанные.
— Вставай! — скомандовал Бизон, подойдя на два шага. — Или тебя поднять!
— Сам! — прохрипел я.
Я начал подниматься, медленно шатаясь. Бизон ухмылялся. Он опустил пистолет. Он видел перед собой раздавленного человека. Я выпрямился, пошатнулся, делая вид, что падаю, и в этот момент перехватил колун обеими руками. Это был мой единственный шанс. Один удар. Если промахнусь, меня изрешетят. Я вложил в этот замах всё. Всю боль от отрезанного пальца, всю ненависть за разрушенную жизнь, всю ярость загнанного зверя.
— Получай! — заорал я.
Колун взлетел, описывая дугу. Бизон увидел блеск металла в последний момент. Его глаза расширились. Улыбка исчезла. Он попытался отшатнуться, вскинуть руку с пистолетом. Хруст. Топор не попал в голову. Бизон был быстрым. Лезвие врубилось ему в плечо, прорубая куртку, мясо и ключицу. Бизон взревел, не как человек, как раненый медведь. Пистолет выпал из его руки.
— Убить его! — заорал он, падая на колени.
Я не стал ждать. Я бросил топор, который застрял в кости, и рванул прочь. Мимо ошалевшего Серого, через забор, в сторону оврага. Сзади захлопали выстрелы, пули визжали вокруг, вгрызаясь в землю. Но я уже не чувствовал боли. Во мне бурлил чистый адреналин. Я бежал к реке. Я вел их за собой, прямо в то место, откуда нет выхода. Сзади трещали кусты. Бизона я вывел из строя, с топором включиться далеко не убежишь. Но его цепные псы, Лысый и Ванька, были целы, злы и вооружены.
— Стой! — орал Лысый где-то метрах в пятидесяти. — Ноги прострелю!
Я не оборачивался. Я петлял, как заяц. Моя задача была не убежать. Моя задача была заманить. Я знал этот распадок. Узкий каменный коридор, зажатый между двумя отвесными скалами. Тупик. Если загнать туда зверя, ему некуда деваться, кроме как лезть на стену или разворачиваться под пули. Я влетел в каменный мешок, спотыкаясь о валуны. Ноги скользили по мокрому мху. Впереди показался тупик.
Отвесная стена метров двадцать высотой. Всё. Финита ля комедия. Дальше бежать некуда. Я развернулся, прижавшись спиной к холодному камню. Тяжело дышал, сплевывая вязкую соленую слюну. Через минуту из-за поворота выскочили они. Лысый и Ванька. С автоматами наперевес. Увидели меня, загнанного в угол, и расплылись в хищных ухмылках. Они даже шаг замедлили. Куда торопиться? Дичь в ловушке.
— Ну всё, егерь! — Лысый сплюнул под ноги. — Добегался! Сейчас мы тебя будем на ремни резать. Медленно. За Бизона, за Серого, за машины!
Ванька хихикнул, поднимая ствол.
— Давай я ему сначала колено прострелю, чтобы не дергался.
Я смотрел на них и молчал. Я смотрел не на дуло автоматов, а чуть выше, на край скалы, нависающей над их головами. Там, среди серых камней и пожухлой травы, я заметил движение, едва уловимое, мелькнул край платка.
— Что молчишь? — Лысый подошел ближе. — Метров десять. Идеально. Молишься?
— Нет! — сказал я громко, чтобы мой голос эхом отлетел от стен. — Жду!
— Чего ждешь?
— Камней с неба!
Лысый нахмурился, не понимая. А потом... Потом земля дрогнула. Сверху раздался скрежет, будто великан провернул жернова, и на головы бандитов обрушился ад. Это не была случайность, это была работа пятнадцати женщин, которые полчаса таскали валуны, готовя эту ловушку. Они столкнули вниз подготовленную ось. Тонны камней, щебня и земли рухнули в узкий коридор. Ванька даже пикнуть не успел, его накрыло сразу, с головой. Просто был человек, и нет человека, только облако пыли. Лысый успел отпрыгнуть к стене, закрыть голову руками. Камни били его по спине, по ногам, но основная масса пролетела мимо, завалив выход.
Когда пыль осела, в распадке стояла тишина. Мертвая. Лысый, весь белый от известковой пыли, кашлял, пытаясь выбраться из завала. Автомат его заклинило или выбило из рук, он был безоружен. Он поднял голову и увидел меня. Живого. А потом поднял глаза выше и увидел их. На краю обрыва стояли женщины. Ольга, Настя, Марья Игнатьевна, Вера. Они стояли молча, глядя вниз суровыми холодными глазами. Как судьи.
— Эй! — заорал Лысый, и в голосе его был животный страх. — Вы чего? Вы же бабы! Я... Я вас всех...
Сверху упала веревка, прямо к моим ногам.
— Цепляйся, Витя! — крикнула Ольга.
Я обмотал конец веревки вокруг пояса, зажал здоровой рукой.
— Тяните!
Меня рванули вверх. Я карабкался по стене, помогая ногами, морщась от боли в плече. Лысый остался внизу, один, в каменном мешке с погребенным заживо напарником.
— Не оставляйте меня! — завыл он. — Гады! Я сдамся! Я все скажу!
Когда меня втянули наверх, я рухнул на траву. Ольга тут же оказалась рядом, обняла, проверяя, цел ли.
— Живой! Господи, живой!
— Бизон! — прохрипел я. — Надо найти Бизона! Он ранен, но он уйдет!
Мы вернулись к деревне через полчаса. Картина изменилась. Банда была разгромлена. Серый с переломанной ногой валялся у сарая, брошенный своими. Охранник у машин был связан. Ванька под камнями. Лысый в ловушке. Оставался только вожак. Мы нашли его на окраине, у того места, где начиналась тропа к болотам. Бизон полз. Топор торчал у него в плече, он потерял много крови, но упрямо, как раненая росомаха, полз прочь. В другой руке он сжимал пистолет. Увидев нас, толпу женщин с вилами и дробовиками и меня, шатающегося, но стоящего на ногах, он попытался приподняться.
— Не возьмете! Я вас всех..!
Он поднял пистолет. Рука дрожала. Марья Игнатьевна шагнула вперед. В руках у нее была та самая дедовская двустволка.
— Брось пукалку, — сказала она спокойно. — Отбегался.
Бизон нажал на курок. Щелк. Осечка. Или патроны кончились. Он злобно швырнул пистолет в снег и засмеялся. Жутко. Хрипло.
— Ну что, убьете меня? Давайте. Бабье. Кишка тонка. Я Бизон. Меня менты боятся. Меня прокуроры крышуют. Вы помрете все, когда мои люди узнают.
И тут небо разорвал рокот. Сначала далекий, потом нарастающий, перекрывающий все звуки леса. Мы подняли головы. Над верхушками деревьев появились вертушки. Два хищных Ми-8 с маркировкой Росгвардии. Ветер от винтов пригнул траву к земле, поднял снежную пыль. Бизон перестал смеяться. Он смотрел в небо с выражением абсолютного детского неверия. Он был уверен, что купил всех, но он забыл, что есть вещи, которые нельзя купить. Например, резонанс. Мой звонок про заложников и трупы сработал как надо. Вертолеты зависли над поляной. По тросам посыпались бойцы. Черные маски, бронежилеты, короткие автоматы. ОМОН. Они работали жестко, быстро, красиво.
— Всем лежать! Руки за голову! Оружие на землю!
Нас тоже уложили, на всякий случай. Но я лежал в снегу и улыбался, как идиот. Потому что видел, как двое здоровенных бойцов крутят Бизона. Они не церемонились. Рывком выдернули топор, он взвыл так, что уши заложило. Заломили руки, надели наручники. Лицом в грязь, сапогом на шею. Король тайги, хозяин жизни. Теперь он был просто куском мяса в наручниках. Ко мне подошел офицер, снял маску. Усталое, немолодое лицо. Майор Громов.
— Кто старший? — спросил он, оглядывая наше разношерстное войско.
— Я! — я с трудом сел. — Соколов! Егерь! Это я звонил.
Громов посмотрел на мою руку без пальца, на простреленное плечо, на женщин с вилами.
— Ну ты даешь, егерь, — покачал он головой. — Устроил тут Сталинград. Живые есть среди нападавших?
— Есть. Трое. Один под завалом, двое здесь. Разберемся.
— Медик, сюда!
Пока мне бинтовали руку и кололи обезболивающее, я смотрел, как грузят Бизона. Он уже не орал. Он сдулся. Стал маленьким. Жалким. Он встретился со мной взглядом. В его глазах больше не было той наглой силы. Там был страх. Животный страх перед клеткой. Ольга подошла ко мне, села рядом на ступеньку крыльца.
— Все? — спросила она тихо.
— Все, Оля, закончилось.
Она положила голову мне на здоровое плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, выпуская все напряжение этой бесконечной ночи. Деревня наполнялась людьми в форме — следователи, эксперты, врачи. Описывали трупы, фотографировали оружие, допрашивали женщин. Машина правосудия завертелась. Медленно, со скрипом, но неотвратимо. Но среди этой суеты, среди радости победы, меня кольнула острая игла. Я огляделся. Настя стояла в стороне, обнимая Веру. Они обе смотрели на вертолеты. А рядом с ними стояла Марья Игнатьевна. Она держала в руках старую фотографию в рамке. Фотографию Дарьи. Мы победили. Мы выжили. Но цена... Дарья погибла. Я остался калекой. Девочки пережили ад. И самое главное. Где остальные? Где те, кого увезли раньше? Катя, Соня, Иринка. Где мать Веры? Бизон арестован, но он молчит.
Громов подошел ко мне, закуривая.
— Знаешь, Соколов, — сказал он, выпуская дым, — ты, конечно, герой, но по документам ты здесь никто, и оружие у тебя быть не должно, и трупы эти оформлять замучаемся.
— Оформляйте, — сказал я. — Мне плевать. Главное, найдите остальных.
— Каких остальных?
— Девушек, которых они увезли. У него база под Иркутском. Там рабы. Живой товар. Если вы сейчас же не отправите туда группу, его подельники узнают про арест и зачистят все.
Громов напрягся, выбросил сигарету.
— Координаты знаешь?
— Точных нет, но Вера знает. Девчонка вон та.
Майор кивнул и быстрым шагом направился к Вере. Я закрыл глаза. Меня начало трясти. Отходняк. Я сделал все, что мог. Я не сбежал. Я остался. Но будет ли этого достаточно, чтобы вернуть тех, кто исчез в черной дыре работорговли
***
Прошла неделя после того, как Бизона увезли в наручниках. Деревня, которой нет на картах, гудела, как растревоженный улей. Вертолеты садились и взлетали. Следователи в гражданском, эксперты в комбинезонах, важные чиновники в костюмах, которые смотрелись среди сугробов и бревенчатых изб, как инопланетяне. Меня таскали на допросы каждый день, но теперь не как обвиняемого, а как главного свидетеля.
Майор Громов сдержал слово. Он копнул под Бизона так глубоко, что вскрылся гнойник размером с Байкал. Оказалось, наша таежная история — это только верхушка айсберга. Торговля людьми, рэкет, убийство. Бизон шел к пожизненному уверенной походкой. И самое главное выяснилось насчет моего долга. Того самого, из-за которого я бросил семью и бежал в тайгу.
— Липа! — бросил мне Громов, листая папку с экспертизой. — Подпись подделана, нотариус куплен. Ты чист, Соколов. Юридически ты никому ничего не должен. Можешь возвращаться в Красноярск, восстанавливать документы и жить спокойно.
Я слушал его и кивал. Свобода. То, о чем я мечтал полтора года. Но почему-то радости не было. Была пустота. И ожидание. Мы все ждали главного — новостей из-под Иркутска. Туда, на базу Бизона, вылетел спецназ сразу после допроса Веры. Вера нарисовала схему по памяти, сдала все явки и пароли. Она спасала мать. Три дня тишины. Три дня вся деревня ходила как в воду опущенная. Женщины не работали, просто сидели у окон и смотрели на небо. И вот на четвертый день небо загрохотало. Транспортный Ми-8 зашел на посадку на ту самую поляну, где мы жгли джипы. Мы побежали туда всей толпой. Я, Ольга, Настя, Марья Игнатьевна, даже раненые ковыляли.
Когда аппарель вертолета откинулась, из брюха машины начали выходить люди. Сначала бойцы спецназа, потом врачи, а потом из люка показалась женщина. Седая, худая, как скелет, в какой-то нелепой казенной куртке не по размеру. Она щурилась от яркого солнца и снега. Она не верила, что это не сон.
— Мама! — крик Веры, наверное, слышали даже медведи в берлогах.
Девчонка, которая предала нас, а потом спасла мою шкуру, рванула через сугробы. Она сбила мать с ног, они упали в снег и просто выли. Не плакали, выли. Гладили друг друга по лицам, целовали руки. Следом вывели еще двоих. Соня и Иринка. Те, кого увезли полгода назад. Они были похожи на тени. Взгляды потухшие, движения дерганые. Но они были живы. Их встретили молчанием, а потом толпа женщин просто сомкнулась вокруг них. Обнимали, укутывали в шали, шептали что-то ласковое.
Я стоял в стороне, курил одну за одной. Громов угостил пачкой нормальных сигарет. И чувствовал, как комок в горле мешает дышать. Ради этого стоило потерять палец. Ради этого стоило получить пулю. Хотя не обошлось и без черных вестей. Кате, той первой, которую забрали два года назад, среди спасенных не было. Громов отвел глаза и тихо сказал мне:
— Ее продали за кордон. След потерян. Шансов почти нет.
Мы не стали говорить об этом вслух в тот день. Хватит с нас горя. Потом началась другая война, бюрократическая. В деревню нагрянула комиссия. Важный чиновник, пухлый, с портфелем, бегал по избе Марьи Игнатьевны и брызгал слюной.
— Это же дикость! Двадцать первый век! Люди без паспортов, дети без школы! Немедленно всех эвакуировать, расселить в райцентре, детей в интернат, старух в дом престарелых!
Я думал, Марья Игнатьевна его кочергой огреет. Но она поступила мудрее.
— Слышь, милок, — сказала она, наливая ему своего фирменного чаю, после которого, говорят, даже мертвые плясать начинают. — Мы тут тридцать лет без вас жили. Сами рожали, сами хоронили, сами от бандитов отбивались, пока вы в кабинетах штаны протирали. Хотите паспорта выдать? Выдавайте. Здесь. Хотите школу? Присылайте учителя. А с места мы не сдвинемся. Это наша земля. Здесь наши могилы.
Чиновник пыхтел, угрожал, звонил начальству. Но резонанс в СМИ уже пошел. Таежные Амазонки, деревня-призрак. Журналисты, мои коллеги по перу, раздули историю до небес. Выселять героических женщин насильно никто не решился. В итоге сошлись на компромиссе. Деревню признают, привозят документы, налаживают связь и медицину. Но живут они здесь, дома.
***
Наступил декабрь. Деревня потихоньку оживала. Чинили крыши, вставляли стекла. Соня и Иринка начали выходить на улицу, робко улыбаться. Вера от матери не отходила ни на шаг. Я жил у Марьи Игнатьевны. Моя избушка на дальнем кордоне осталась пустой. Рука заживала. Культя на месте мизинца ныла на погоду, плечо тянуло, но я уже мог колоть дрова. Под Новый год мы устроили пир, настоящий, с елкой, которую мы с Настей срубили на опушке, с пирогами, с олениной, с самогоном. Собрались в самом большом доме. Все тридцать восемь человек, плюс спасенные, плюс я. Тесно, жарко, шумно. Марья Игнатьевна подняла первый тост.
— За тех, кого нет, — сказала она строго.
Все затихли. Вспомнили Дарью. Ее могила была свежей, укрытой еловыми лапами. Вспомнили тех мужиков, что сгорели тридцать лет назад. Выпили молча, не чокаясь.
— И за тех, кто пришел, — продолжила она, глядя на меня. — За Виктора Андреевича.
Я смутился, хотел спрятаться за кружкой.
— Не прячься, егерь, — улыбнулась Ольга. — Ты теперь наш, крещенный огнем.
И тут началось. Песни, пляски под гармонь. Откуда она взялась, загадка? Я смотрел на эти лица. Простые, грубые, красивые лица людей, которые прошли через ад и остались людьми. Настя кружилась в танце, смеялась. Вера сидела рядом с мамой, положив голову ей на плечо, и выглядела абсолютно умиротворенной. Я вышел на крыльцо, чтобы подышать. Морозная ночь. Звезды такие яркие, что, кажется, протяни руку и обожжешься. Тайга спала, укрытая снегом. Тишина. Сзади скрипнула дверь. Ольга. Накинула шаль, встала рядом. Мы молчали минуту. Просто курили. Я снова начал, грешен. И смотрели на дым из труб.
— Ты уедешь? — спросила она. Просто, без надрыва.
Этот вопрос висел в воздухе уже неделю. Документы мне восстановили, обвинения сняты. Я мог вернуться в Красноярск, открыть новый сервис, найти новую жену, старая-то меня списала, вернуться в комфорт, к теплому унитазу и интернету. Я посмотрел на свою левую руку. Четыре пальца. Шрамы.
— Знаешь, Оля, — начал я, — в той жизни я все время куда-то бежал. За деньгами, за успехом, от долгов. Я думал, что счастье — это когда у тебя много всего. Машина крутая, квартира большая. — Я затянулся морозным воздухом. — А оказалось, что счастье — это когда ты кому-то нужен. По-настоящему. Не как кошелек, не как функция, а как человек.
Ольга смотрела на меня своими темными, глубокими глазами. В них отражались звезды.
— И что ты решил, Соколов?
— Я решил, что в городе мне делать нечего. Там пробки и воздух плохой. И Бизоны там в костюмах ходят, а не в камуфляже. — Я выбросил окурок в сугроб. — Я остаюсь, Оля. Если вы меня не выгоните, конечно.
Она улыбнулась. Впервые за все это время я увидел в ее улыбке не силу, не иронию, а нежность. Она взяла мою изувеченную руку в свои ладони. Они были теплыми и шершавыми.
— Дурачок ты, Соколов, — сказала она тихо. — Кто ж тебя выгонит? Ты теперь главный экспонат нашего музея. Единственный мужик на сто верст. Беречь тебя надо.
Мы стояли на крыльце, плечом к плечу. Из дома доносился смех и звон посуды. А я чувствовал, как внутри меня, там, где полтора года был ледяной ком страха и одиночества, начинает разливаться тепло...