Торт был кривой. Вера знала это ещё до того, как достала его из духовки, потому что левая конфорка грела сильнее и бисквит всегда поднимался неровно. Но Тёмке исполнялось шесть, и он просил именно домашний, «как у тебя получается, мам, с вареньем внутри».
Она выровняла крем, воткнула шесть свечей и отошла на шаг. Нормально. Не идеально, но честно.
Игорь возился в комнате, двигал стол к окну, чтобы поместились все. «Все» значило: Тёмка, трое его друзей из садика, родители Димки Солнцева, которые всегда приходили парой и всегда приносили слишком большой подарок, и Галина Петровна. Свекровь.
Вера вытерла руки о фартук, сняла его, повесила на крючок у плиты. Фартук был синий, с подсолнухами. Подарок от мамы, которая жила в Саратове и приезжала раз в год, в сентябре, когда билеты дешевле.
– Ты ей точно сказал к трём? – спросила Вера, не оборачиваясь.
– Сказал.
– А она что?
– Сказала «хорошо».
Вера кивнула. С Галиной Петровной «хорошо» могло означать что угодно. Могло значить «приду к трём», а могло значить «приду, когда сочту нужным, и принесу с собой что-нибудь, от чего у тебя задёргается левый глаз».
Она не преувеличивала. За семь лет брака свекровь успела: подарить им на новоселье икону размером с дверь, которую некуда было повесить; записать Тёмку на плавание без спроса; трижды вызвать сантехника в их квартиру, когда они были на работе, потому что «кран капал и я не могла это слышать».
Вопрос с ключами поднимался давно. У Галины Петровны был комплект. Игорь отдал, когда они переехали, «на всякий случай». Случай нашёлся быстро.
Первый раз Вера вернулась с работы и обнаружила, что шторы в спальне заменены. Старые, серые, которые она выбирала два месяца, лежали аккуратно сложенные на кресле. Новые были розовые. С оборками.
– Это мама, – сказал Игорь вечером. Голос ровный. Как у человека, который привык объяснять очевидное.
– Она заходила, пока нас не было?
– У неё ключи, Вер.
– Я знаю, что у неё ключи. Я спрашиваю: она заходила, пока нас не было, и поменяла шторы?
– Ну да.
Вера села на кровать. Розовые шторы покачивались от сквозняка из приоткрытого окна. Они пахли чем-то цветочным, как будто их постирали с кондиционером, который она никогда не покупала.
Пальцы сами нашли край покрывала и сжали его. Она разжала их медленно, по одному.
– Я хочу, чтобы она вернула ключи.
– Вер, ну это мама.
– Я знаю, что это мама. Я хочу, чтобы она вернула ключи.
Игорь потёр переносицу. У него была эта привычка: когда разговор шёл не туда, куда он хотел, он тёр переносицу двумя пальцами, как будто снимал невидимые очки.
– Давай не сейчас.
Они не вернулись к этому разговору. Ни через день, ни через неделю. Розовые шторы остались. Вера повесила серые в гостиной.
Второй раз было хуже. Вера заболела, лежала дома с температурой тридцать восемь и семь. Тёмка в саду, Игорь на работе. Она лежала под одеялом, пила чай с лимоном и смотрела в потолок, где осталось пятно от протечки соседей сверху, похожее на силуэт собаки.
Замок щёлкнул в половине двенадцатого. Вера услышала. Подумала, что Игорь вернулся. Но шаги были другие: каблуки, короткие, частые.
Галина Петровна вошла в спальню в бежевом пальто и с пакетом из аптеки.
– Лежишь? Игорь сказал, что ты болеешь. Я привезла арбидол и малиновое варенье.
– Галина Петровна, вы могли позвонить.
– Зачем звонить, если я рядом?
Она поставила пакет на тумбочку, сняла пальто, повесила его на спинку стула и ушла на кухню. Через минуту оттуда послышался звук чайника, потом хлопанье дверец шкафов.
Вера лежала и слушала. Каждый хлопок отдавался где-то между лопатками. Не боль. Что-то другое. Как будто кто-то медленно открывал все двери в её доме, и она не могла встать и закрыть хотя бы одну.
Галина Петровна вернулась через двадцать минут с подносом. Чай, бутерброды с сыром, нарезанное яблоко.
– Вот. Поешь. А то совсем отощаешь.
Чай был заварен крепко, почти чёрный. Вера не пила крепкий чай. Свекровь это знала. Или не знала. Или знала и не считала важным.
– Спасибо, – сказала Вера.
– На здоровье. И окна надо бы открыть, тут дышать нечем.
– Мне холодно.
– Это от температуры. Проветришь, станет легче.
Она не открыла окна. Дождалась, пока свекровь уйдёт, вылила чай в раковину и легла обратно. Пятно на потолке смотрело на неё сочувственно.
Вечером она сказала Игорю:
– Забери у неё ключи.
– Вер, она приехала тебя лечить.
– Она вошла в мой дом без предупреждения, пока я лежала больная.
– В наш дом.
– В наш дом, в который она вошла без моего согласия.
Игорь сидел на краю кровати и развязывал шнурки. Медленно, петля за петлей. Он всегда так делал, когда не хотел смотреть в глаза.
– Она же не злодейка, Вер. Она просто такая.
– Какая «такая»?
– Заботливая. По-своему.
– По-своему это когда человек не спрашивает, нужна ли его забота.
Он поставил ботинки у стены. Аккуратно, носками вперёд. Как всегда.
– Я поговорю с ней.
– Когда?
– Скоро.
«Скоро» у Игоря означало «никогда, если получится избежать». Вера это знала. Семь лет учат различать слова и намерения, как различают запах свежего хлеба и хлеба, который пролежал на столе до вечера. Похоже, но не одно и то же.
Третий раз случился в мае. Тёмке было пять с половиной, до дня рождения оставался месяц. Вера пришла с работы в шестом часу, открыла дверь и почувствовала запах борща.
Она не варила борщ. Она вообще ничего не варила, потому что утром забежала только за зонтом и ушла.
На кухне стояла Галина Петровна в леопардовом домашнем платье и розовом фартуке. Её фартуке. Она мешала борщ деревянной ложкой, которую Вера купила на ярмарке в Суздале два года назад.
– О, Верочка! Я подумала, вы устаёте, придёте, а тут всё готово.
На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом. Белый, кирпичиком. Вера покупала только серый.
– Тёмочку я забрала из сада пораньше, он у себя играет.
– Вы забрали моего ребёнка из сада без предупреждения?
– Ну как без предупреждения? Я позвонила воспитательнице.
– Мне вы не позвонили.
– Не хотела отвлекать.
Вера поставила сумку на пол. Не на крючок, не на стул. На пол. Прямо у порога. Руки не слушались, и она убрала их за спину, сцепила пальцы.
Запах борща стоял густой, свекольный, с кислинкой. В другой ситуации он бы показался домашним. Сейчас от него першило в горле.
– Галина Петровна. Я вас прошу. Не забирайте Тёму без моего разрешения.
– Верочка, я бабушка.
– Я мать.
Пауза. Ложка замерла над кастрюлей. Капля борща упала на плиту и зашипела.
– Ну хорошо, хорошо. Не буду. Зачем так серьёзно.
Она улыбнулась. Улыбка была мягкая, с наклоном головы, как у человека, который разговаривает с ребёнком, не понимающим очевидных вещей. Вера видела эту улыбку много раз. Раньше от неё становилось стыдно, будто она действительно делает из мухи слона. Сейчас стыда не было. Было другое: тяжесть в животе, как от камня.
Игорю она в тот вечер ничего не сказала. Он пришёл, ел борщ, хвалил мать. Тёмка показывал рисунок, который сделал в саду до того, как бабушка его забрала. Вера мыла посуду и считала плитку на фартуке. Двадцать четыре белых, шесть синих. Она считала их каждый раз, когда не хотела думать.
Ночью, когда все уснули, Вера достала телефон. Открыла чат с мамой.
«Мам, ты когда-нибудь меняла замки?»
Ответ пришёл через три минуты. Мама в Саратове ложилась поздно.
«От кого?»
«От свекрови.»
«Нет. Но я меняла мужа. Если помнишь.»
Вера помнила. Папа ушёл, когда ей было одиннадцать. Мама подала на развод сама, тихо, без скандала. Только однажды сказала Вере, уже взрослой: «Я не от него устала. Я устала объяснять, что мне больно, человеку, который каждый раз отвечал „ну ты преувеличиваешь