Галина стояла третьей в очереди и перебирала документы в папке. Свидетельство о праве на наследство, копия маминого завещания, выписка из ЕГРН. Всё аккуратно, в файлах, по порядку. Она готовилась к этому дню полтора месяца.
Руки были холодные, хотя в коридоре нотариальной конторы стояла духота. Пахло старой мебелью и чем-то сладковатым, то ли духами женщины впереди, то ли освежителем воздуха, который не справлялся.
Телефон завибрировал в кармане пальто. Сообщение от Риты. Сестра писала редко, обычно по делу: забери посылку, позвони тёте Зое, не забудь про годовщину. Галина открыла чат и прочитала.
«Галь, мне надо тебе кое-что сказать. Позвони, когда сможешь.»
Она могла бы позвонить прямо сейчас. Но что-то в этой фразе, в её выверенности, заставило убрать телефон обратно. Не сейчас. Сначала нотариус.
Дом на Речной, 14 принадлежал их матери тридцать один год. Деревянный, обшитый сайдингом в начале двухтысячных, с верандой, которую отец пристроил за лето до своей смерти. Четыре комнаты, участок двенадцать соток, яблони вдоль забора. Обычный дом в посёлке Калиновка, сорок минут от города на электричке.
Мама умерла в феврале. Тихо, во сне, как будто просто решила не просыпаться. Галина приехала утром, когда соседка позвонила и сказала, что свет в окнах не зажёгся. Рита прилетела из Краснодара на следующий день.
На похоронах они стояли рядом и держались за руки, как в детстве. Рита плакала. Галина нет. Не потому что не хотела, просто горло сжалось так, что воздух проходил с трудом, и на слёзы ничего не осталось.
После поминок, когда гости разошлись и в доме остались только они вдвоём, Рита села на мамин диван и сказала:
– Дом надо оформить. На нас обеих.
– Знаю.
– Я не хочу его продавать. Пока не хочу.
Галина кивнула. Она тоже не хотела. Дом пах мамой: лавандовым мылом, сушёной мятой, старым деревом. Продать его казалось чем-то вроде предательства. Не юридического. Физического.
– Давай после сорока дней займёмся, – предложила Рита.
– Давай.
Они обнялись. Рита уехала в Краснодар. Галина вернулась в свою двушку на окраине города. И начала ждать.
Сорок дней прошли. Потом ещё две недели. Потом месяц. Рита не звонила по поводу дома, а Галина не напоминала. Ей казалось: это общее, это понятно обеим, спешить некуда.
Она работала бухгалтером в строительной фирме, вставала в шесть, возвращалась в семь. По выходным ездила в Калиновку, проверяла дом. Включала отопление, проветривала комнаты, поливала мамины фиалки на подоконнике. Фиалки почему-то продолжали цвести, хотя Галина не знала, чем их подкармливать, и просто лила воду.
В апреле она позвонила Рите.
– Рит, нам бы к нотариусу. Полгода скоро.
– Да-да, я помню. Только у меня тут завал на работе, я не могу вырваться.
– Можно по доверенности. Ты оформишь у себя в Краснодаре, вышлешь мне.
– Хорошо, я узнаю.
Она узнавала три недели. Галина звонила дважды. Первый раз Рита сказала, что нотариус в отпуске. Второй раз не взяла трубку и перезвонила через два дня.
– Галь, прости, закрутилась. Сделаю на этой неделе.
Галина повесила трубку и долго стояла у окна. Внизу дети катались на великах по двору. Солнце садилось за пятиэтажку рядом, и тени от деревьев лежали на асфальте длинными полосами.
Она подумала: почему так трудно. Мы же сёстры.
Доверенность пришла курьерской почтой в конце мая. Галина вскрыла конверт на кухне, разложила бумаги на столе. Доверенность была оформлена правильно, заверена нотариусом в Краснодаре. Рита уполномочивала её на все действия по оформлению наследства.
Галина записалась к нотариусу на четверг. Собрала все документы. Взяла отгул на работе.
В среду вечером она сидела на кухне и пила чай. Чашка была мамина, белая, с голубой каёмкой и трещинкой на ручке. Она забрала её из дома в Калиновке, потому что боялась, что та разобьётся без присмотра. Глупая мысль. Но чашка стояла в шкафу, и каждый вечер Галина пила из неё.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый, городской.
– Галина Петровна?
– Да.
– Это Сидорова Елена Викторовна, нотариус. Я по поводу вашей записи на завтра.
– Слушаю.
– Мне нужно вас предупредить. По объекту на Речной, четырнадцать, Калиновка, уже зарегистрирован переход права. Дом оформлен.
Галина поставила чашку на стол. Медленно, двумя руками, хотя чашка была лёгкая.
– Как оформлен? На кого?
– Я не могу разглашать детали, но вы как наследница имеете право запросить выписку из ЕГРН. Там будет вся информация. Я просто хотела сказать, чтобы вы не ехали впустую.
– Спасибо.
Она положила трубку и несколько минут сидела неподвижно. Чай остывал. За окном соседский ребёнок бил мячом по стене, ритмично, как метроном. Бум. Бум. Бум.
Потом она открыла ноутбук и зашла на сайт Росреестра.
Выписка загрузилась через сорок минут. Галина дважды обновляла страницу, потому что думала, что система зависла. Но система не зависла.
Собственник: Дроздов Павел Анатольевич.
Муж Риты.
Не Рита. Не они обе. Не по завещанию. Муж Риты.
Галина прочитала строку три раза. Буквы не менялись.
Она встала из-за стола и пошла в ванную. Включила холодную воду и подставила запястья. Вода текла по рукам, капала на кафельный пол. Она стояла так минуты две, может три, пока не почувствовала, что пальцы онемели.
Вернулась на кухню. Набрала Ритин номер.
– Алло?
– Рит, кто такой Дроздов Павел Анатольевич?
– Галь...
– Это Пашка твой?
– Послушай, я могу объяснить.
– Объясни.
Тишина. Галина слышала, как на том конце провода Рита дышит. Не ровно. Рвано, как будто поднималась по лестнице.
– Мама переписала дом на меня ещё при жизни. В январе. Дарственная.
Галина села. Ножки стула скрипнули по линолеуму.
– Что?
– Она сама предложила. Сказала, что так проще, без наследства, без нотариуса. Я оформила.
– На себя?
– На себя. Но потом... Паша сказал, что лучше на него. Из-за долгов. У меня кредит, и если что-то пойдёт не так, дом могут забрать. А на нём ничего нет.
– И ты переписала.
– Да.
Галина закрыла глаза. Потолок кружился, хотя она сидела. В ушах гудело, как будто где-то рядом работал холодильник на полную мощность. Но холодильник стоял тихо.
– Рит, а мне ты когда собиралась сказать?
– Я собиралась. Я пыталась. Поэтому и писала сегодня.
– Сегодня. После того как я полтора месяца собирала документы. После того как я записалась к нотариусу. После того как я полгода ездила в Калиновку и поливала мамины фиалки.
– Галь, я знаю, что это выглядит...
– Как это выглядит?
Тишина.
– Мама хотела, чтобы дом остался в семье, – сказала Рита тихо.
– Он и был в семье. В нашей.
Галина положила трубку.
Ночь она не спала. Лежала на спине и смотрела в потолок. Трещина на потолке шла от люстры к углу, тонкая, почти незаметная. Раньше она её не замечала. Теперь видела отчётливо.
В голове прокручивалось одно и то же. Мама оформила дарственную в январе. Умерла в феврале. Между этими событиями прошло три недели. Мама болела с осени, ложилась и вставала, вставала и ложилась. Рита прилетала в декабре на неделю.
И вот в январе, когда маме стало хуже, когда она почти не выходила из спальни, Рита каким-то образом оказалась рядом с нотариусом и дарственной.
Галина вспомнила, как звонила маме в январе. Мама говорила: всё хорошо, дочка, не волнуйся. Голос был слабый, но спокойный. Ни слова про дарственную. Ни слова про Риту.
Кто из них промолчал первой? Мама или сестра?
К утру глаза горели, как будто в них насыпали песок. Она встала, умылась, сварила кофе. Кофе был горьким, она забыла положить сахар, но выпила весь.
В четверг она всё-таки поехала к нотариусу. Не по записи. Просто зашла и попросила консультацию.
Нотариус, Елена Викторовна, оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и очками на цепочке. Кабинет пах кожаными папками и кофе. На подоконнике стояла орхидея с одним цветком, белым, чуть поникшим.
– Дарственная, оформленная при жизни матери, юридически отменяет завещание в части этого имущества, – сказала нотариус, листая копии документов, которые Галина принесла. – Если дарение было добровольным, оспорить его очень сложно.
– А если нет?
Елена Викторовна сняла очки и посмотрела на Галину.
– Вы считаете, что мать действовала не по своей воле?
Галина молчала. Она не знала, что считать. Мама была упрямой женщиной. Всю жизнь всё решала сама: и ремонт, и огород, и куда поехать в отпуск. Отец при жизни только кивал.
Но в январе маме было семьдесят восемь, она плохо вставала с кровати и путала дни недели.
– Я не знаю, – сказала Галина.
– Если хотите оспорить, вам нужен адвокат. И медицинские документы. Экспертиза дееспособности на момент подписания.
– У мамы не было экспертизы.
– Вот именно. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что можно назначить посмертную. Плохо, потому что результат непредсказуем.
Галина собрала бумаги в папку и встала.
– Спасибо.
– Галина Петровна.
Она обернулась. Нотариус смотрела на неё поверх очков, которые уже вернулись на нос.
– Я видела много таких историй. С домами, квартирами, дачами. Почти всегда это не про имущество.
– А про что?
– Про то, кого любили больше.
Галина вышла в коридор и остановилась у окна. За стеклом был двор: тополя, лавочка, голуби. Обычный двор обычного города. Она стояла и смотрела на голубей, которые дрались из-за куска хлеба, и думала, что нотариус права. И от этого было ещё хуже.
Домой она не поехала. Поехала в Калиновку.
Электричка пахла разогретым пластиком и чьим-то обедом. Женщина рядом ела пирожок с капустой, аккуратно держа его двумя пальцами. Крошки падали на газету, расстеленную на коленях. Галина смотрела на эти крошки и думала о маме.
Мама тоже ела аккуратно. Даже варенье из банки набирала маленькой ложкой и никогда не капала на скатерть. Скатерть была клетчатая, красно-белая, купленная в девяносто восьмом году на рынке. Она до сих пор лежала на столе в кухне.
От станции до дома было двенадцать минут пешком. Дорога шла мимо магазина, церкви и дома Валентины Степановны, маминой подруги. У забора Валентины Степановны цвёл шиповник, и запах стоял такой густой, что Галина замедлила шаг.
Дверь дома открылась легко. Замок она меняла в марте, когда старый заедал. Новый работал мягко, без усилий.
В доме было тихо. Часы на стене в гостиной остановились, она забыла подвести их в прошлый приезд. Показывали без четверти три. Вечное без четверти три.
Галина прошла по комнатам. Мамина спальня: кровать застелена, подушки взбиты, на тумбочке очки в коричневом футляре и томик Чехова с закладкой на сто тридцать второй странице. Она не стала смотреть, какой рассказ.
Гостиная: диван, телевизор, ковёр на стене. Отцовское кресло у окна. В кресле никто не сидел уже двадцать лет, но вмятина на сиденье осталась.
Кухня: скатерть, фиалки, стакан на сушилке. Один стакан. Мамин.
Галина села на табуретку и положила руки на стол. Клетчатая скатерть была чуть шершавой. Она водила пальцами по клеткам и считала: красная, белая, красная, белая.
Зачем мама это сделала?
Этот вопрос был главным. Не «как Рита посмела». Не «почему мне не сказали». Зачем мама, которая всю жизнь говорила «вы мои обе, поровну», в последний месяц своей жизни отдала дом одной дочери?
Валентина Степановна открыла дверь в халате и бигуди.
– Галка! Заходи. Чай будешь?
– Буду.
Кухня у соседки была маленькая, тесная, вся в цветочных занавесках и магнитах на холодильнике. Пахло вареньем: на плите стоял таз с клубникой, густой, тёмно-красной.
– Тёть Валь, вы знали, что мама дарственную оформила?
Валентина Степановна поставила чашку перед Галиной. Чай был крепкий, почти чёрный. Ложка звякнула о фарфор.
– Знала.
– Почему не сказали?
– А что я скажу? Это ваше семейное.
Галина сжала чашку обеими руками. Чай обжигал, но она не отпустила.
– Мама сама решила? Или Рита попросила?
Валентина Степановна села рядом и долго мешала сахар в своей чашке. Ложка стучала о стенки мерно, как маятник.
– Рита приезжала в январе. На три дня. Я видела, как она выходила с Петровной от нотариуса. Мать шла медленно, Рита держала её под руку.
– Мама сама шла?
– Сама. Никто её не тащил. Но знаешь, Галка... Твоя мать в последние месяцы много чего говорила. Она боялась.
– Чего?
– Что вы после неё передерётесь. Как Мишкины дети. Помнишь Мишку с Лесной? Трое наследников, один дом, два года суда. До сих пор не разговаривают.
– Но мы бы не...
– Она так и сказала. «Мои не будут». А потом добавила: «Лучше одной отдать, чем обеим делить».
Галина отпустила чашку. На ладонях остались красные полосы от жара.
– И она выбрала Риту.
– Она выбрала ту, у которой дети.
Четыре слова. Они упали как камни в колодец.
У Риты было двое детей: Никита двенадцати лет и Соня семи. У Галины детей не было. Не случилось. Не сложилось. Врачи, попытки, потом расторжение брака, потом тишина.
Мама никогда не говорила об этом вслух. Но Галина знала, что мама жалела. Не Галину. Себя. Потому что хотела внуков от обеих дочерей, а получила только от одной.
И вот теперь дом.
Обратно в электричке Галина сидела у окна и смотрела, как мелькают деревья. Берёзы, ели, снова берёзы. Дачные посёлки, заборы, бельё на верёвках. Обычный пейзаж, к которому она привыкла за годы поездок.
В голове было пусто. Не спокойно, а именно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Она достала телефон и открыла чат с Ритой. Последнее сообщение, то самое: «Галь, мне надо тебе кое-что сказать. Позвони, когда сможешь.»
Она не позвонила. Написала: «Я была у тёти Вали. Знаю про маму. Знаю, почему она выбрала тебя. Но дом ты переписала на Пашку. Это уже не мамино решение. Это твоё.»
Ответ пришёл через минуту. «Галь, это для защиты. У меня кредит.»
«Какой кредит, Рита? Ты два года назад машину купила в кредит. Триста тысяч. При чём тут дом?»
«Паша сказал, что лучше перестраховаться.»
«Паша сказал. Не ты решила. Паша.»
Рита не ответила. Галина убрала телефон и прижалась виском к стеклу. Стекло было холодным и вибрировало. Вибрация проходила через кожу, через кость, куда-то внутрь.
Прошла неделя. Галина не звонила Рите, Рита не звонила ей. Тишина между ними стала плотной, как стена.
Галина ходила на работу. Считала цифры, заполняла таблицы, сдавала отчёты. Коллеги ничего не замечали. Она выглядела как обычно: волосы собраны в хвост, серый свитер, карандаш за ухом. Ростом метр шестьдесят два, худая, с резкими скулами и тёмными кругами под глазами, которые она научилась скрывать консилером ещё в тридцать.
В обед она выходила во двор и садилась на лавочку под липой. Ела бутерброд с сыром и пила кофе из термоса. Кофе был невкусный, термос отдавал пластиком, но ритуал успокаивал.
В четверг позвонила тётя Зоя, мамина младшая сестра. Тёте Зое было семьдесят четыре, она жила в Воронеже и обо всём узнавала последней.
– Галка, что у вас там с домом? Рита мне позвонила, ревёт.
– Ревёт?
– Говорит, ты не разговариваешь с ней.
– А о чём разговаривать?
– Она говорит, мать сама так решила.
– Мать решила отдать дом Рите. А Рита отдала мужу. Это разные вещи.
– Галка, не руби с плеча. Может, она правда боялась за кредит.
– Тёть Зоя, триста тысяч кредита. Дом стоит четыре миллиона. Какая перестраховка?
Тётя Зоя вздохнула. Вздох был длинный, с присвистом, как у человека, который видел слишком много ссор между родственниками.
– Приезжай ко мне. Поговорим.
– Я не могу сейчас.
– Тогда послушай вот что. Я твою мать знала лучше всех. Мы с ней пятьдесят лет разговаривали каждый вечер. Каждый. Даже когда поругались из-за отцовского гаража в девяносто третьем, всё равно звонили.
– И?
– Она не хотела обидеть тебя. Она хотела, чтобы дом жил. Чтобы в нём бегали дети. Чтобы кто-то ел яблоки из сада и сушил бельё на веранде.
Галина молчала.
– Ты на неё злишься или на сестру?
– Я не знаю.
Тётя Зоя помолчала.
– Вот когда поймёшь, тогда и решишь.
В субботу Галина поехала в Калиновку снова. На этот раз не одна. С ней ехал адвокат, Кирилл Андреевич, мужчина лет сорока с тяжёлым портфелем и привычкой говорить медленно, взвешивая каждое слово.
Она нашла его через знакомую. Знакомая сказала: хороший, дорогой, но не рвёт. Хотела сказать что не обещает того, чего не может сделать.
Они сидели на веранде дома на Речной. Кирилл Андреевич пил воду из бутылки и листал документы.
– Дарственная оформлена девятнадцатого января. Ваша мать скончалась четвёртого февраля. Промежуток шестнадцать дней.
– Это важно?
– Это сильно. Суд обратит внимание на близость дат. Но само по себе это не основание для отмены.
– А что основание?
– Недееспособность дарителя на момент подписания. Или давление, принуждение, обман.
Он закрыл папку и посмотрел на неё. Глаза серые, внимательные, без лишнего сочувствия.
– Скажите честно: ваша мать понимала, что делает?
Галина посмотрела на яблони за забором. Ветки уже были в завязях. Через месяц появятся яблоки, зелёные, кислые, те самые, из которых мама варила повидло каждый август.
– Она путала дни недели. Но людей не путала. И решения принимала сама. Всю жизнь.
– Тогда посмертная экспертиза может не дать резултата который нужен.
– А если дала бы?
– Если бы эксперт признал, что на момент подписания она не могла осознавать значение своих действий, дарственная была бы признана недействительной. Дом вернулся бы в наследственную массу. Вы с сестрой поделили бы его пополам.
Галина молчала. Ветер с участка принёс запах земли и скошенной травы. Сосед косил газон: звук газонокосилки нарастал и стихал волнами.
– Но есть другая проблема, – продолжил Кирилл Андреевич. – Дом уже не на вашей сестре. Он на её муже. Это обозначает, что даже если дарственную отменят, нужно будет оспаривать последующую сделку. А муж вашей сестры может заявить, что приобрёл имущество добросовестно.
– Он получил его бесплатно. Рита переписала.
– Безвозмездная сделка между супругами. Юридически сложная конструкция. Суд может занять год. Может два.
– И результат?
Он не ответил сразу. Взял бутылку, отвинтил крышку, сделал глоток.
– Пятьдесят на пятьдесят. Честно.
Галина осталась в доме до вечера. Адвокат уехал, а она сидела на кухне и смотрела на фиалки. Они всё ещё цвели. Фиолетовые, мелкие, упрямые. Как мама.
Она открыла шкафчик над раковиной. Там стояли мамины банки: варенье малиновое, варенье вишнёвое, компот яблочный. Дата на крышках: август прошлого года. Мамины руки, мамин почерк, чуть кривые буквы фломастером на белой крышке.
Она взяла банку малинового варенья, открыла. Запах ударил сразу: густой, сладкий, с кислинкой. Мама добавляла лимонный сок, полложки на литр. Никто так не делал.
Галина взяла ложку и съела прямо из банки. Варенье было густым, семечки малины хрустели на зубах. Она ела и плакала. Не от горя и не от злости. От вкуса. Вкус был мамин, и больше его нигде не будет.
В воскресенье позвонила Рита.
– Галь, я приеду. Мне надо поговорить с тобой.
– Когда?
– В среду. Возьму билет.
Галина хотела сказать «не надо». Или «поздно». Или «разговаривай с Пашкой, а не со мной». Но сказала:
– Хорошо.
Три дня до среды она жила как обычно. Работа, бутерброд на лавочке, кофе из термоса, вечером тишина. Только теперь перед сном она доставала мамину чашку из шкафа и держала в руках. Не пила. Просто держала.
В понедельник вечером она зашла на сайт районного суда и посмотрела, как подаются иски. Скачала образец. Заполнила половину. Остановилась на строке «ответчик». Написать «Маргарита Петровна Дроздова, в девичестве Волкова» оказалось труднее, чем она ожидала.
Она стёрла и закрыла файл.
Во вторник ей приснился дом. Не теперешний, а тот, из детства: деревянный, ещё без сайдинга, с зелёной краской, которая облезала каждое лето. Папа красил забор, мама несла ведро с яблоками из сада. Рита, маленькая, лет шести, сидела на крыльце и лепила из пластилина что-то неопределённое.
Галина стояла в дверях и смотрела на них. Хотела войти, но не могла: порог был слишком высокий, или ноги не слушались. Проснулась с мокрой подушкой.
Рита приехала в среду вечером. Галина встретила её у подъезда. Сестра похудела. Скулы стали острее, и тёмные волосы, обычно уложенные, торчали из-под капюшона мокрыми прядями. Дождь шёл с утра, мелкий, тёплый, майский.
Они поднялись в квартиру молча. Галина поставила чайник. Рита села за стол и положила руки на клеёнку. Руки были тонкие, с обгрызенными ногтями. Раньше Рита делала ногти каждые две недели.
– Говори, – сказала Галина.
– Я не знаю, с чего начать.
– С января.
Рита подняла глаза. Карие, мамины. У Галины были серые, отцовские.
– Мама позвонила мне тридцатого декабря. Сказала, что ей плохо. Не физически. Душой. Сказала, что боится умереть и оставить вам нерешённое.
– Нам?
– Вам с домом. Она сказала: «Если я умру, они начнут делить, и я этого даже с того света не переживу.» Это дословно.
Галина стояла у чайника и слушала. Пар поднимался из носика, оседал на руке мелкими каплями. Она не убрала руку.
– Я прилетела пятнадцатого января. Мама уже всё решила. Она сказала: «Дом тебе. У тебя дети. Галка справится.»
– «Галка справится.»
– Да.
– И тебе не пришло в голову позвонить мне и спросить, хочу ли я справляться?
Рита опустила глаза.
– Я думала, мама знает лучше.
– Мама умирала, Рит. Она боялась. А ты приехала и подсунула ей дарственную.
– Я не подсовывала! Она сама пошла к нотариусу.
– С твоей помощью.
Тишина. Чайник выключился. Щелчок показался громким, как выстрел в пустой комнате.
– А Пашка? – спросила Галина. – Это тоже мама решила?
Рита зажмурилась. Костяшки пальцев побелели.
– Нет. Это я.
– Зачем?
– Он сказал, что так надёжнее. Что кредит...
– Рита. Триста тысяч кредита за машину. Ты ведь понимаешь, что это смешно?
Рита молчала.
– Он тебя попросил или заставил?
Долгая пауза. За окном дождь стучал по карнизу. Кап, кап, кап. Неровно, будто торопился.
– Попросил. Настойчиво.
– Настойчиво.
– Да.
Галина налила чай в две чашки. Одна была мамина, с трещинкой. Вторая обычная, зелёная, из набора. Она поставила мамину перед Ритой. Не специально. Рука сама.
Рита увидела чашку и замерла. Провела пальцем по трещинке на ручке.
– Мамина.
– Да.
– Ты её забрала.
– Я много чего забрала. Варенье, фиалки, Чехова с тумбочки. Дом забрать не получилось.
Рита отодвинула чашку.
– Галь, я верну.
– Что вернёшь?
– Дом. Перепишу обратно на себя. Потом мы оформим на нас двоих.
– А Пашка?
– Это мой вопрос.
– Рит, ты понимаешь, что он может не согласиться? Дом на нём. Юридически это его собственность.
– Он согласится.
– Почему?
– Потому что я ему скажу: или дом вернётся в семью, или я уйду.
Галина посмотрела на сестру. Та сидела прямо, подбородок поднят, скулы сжаты. Как мама, когда решала что-то окончательно.
– Ты серьёзно?
– Я три ночи не спала. Думала. Это не его дом. Это мамин. И твой тоже.
Они проговорили до часа ночи. Не так, как говорят сёстры, которые давно всё решили. А так, как говорят люди, которые впервые по-настоящему слышат друг друга.
Рита рассказала про Пашку. Как он постепенно, по кусочку, забирал у неё решения. Сначала финансы, потом машину, потом её загранпаспорт «на хранение». Как она привыкла спрашивать у него разрешение на всё, включая поездку к матери. Как в январе он сказал: «Лети, оформляй, только на меня потом перепишешь. Для надёжности.»
Галина слушала и кусала нижнюю губу. Хотела перебить, хотела сказать «почему молчала», хотела сказать «я бы помогла». Но молчала. Потому что понимала: Рита говорит это впервые. Не ей даже. Себе.
– Он не бьёт, – сказала Рита. – Никогда не бил. Просто... Я как будто становлюсь меньше рядом с ним. Каждый год меньше. Как свитер после стирки.
Галина встала, подошла к сестре и обняла её. Рита пахла дождём и чужими духами. Наверное, попутчицы в поезде. Плечи у неё были острые, как у подростка. Не как у тридцативосьмилетней женщины.
– Мы разберёмся, – сказала Галина.
– С домом?
– Со всем.
Прошёл месяц. Рита вернулась в Краснодар и поговорила с Пашкой. Разговор, по её словам, длился четыре часа. Пашка кричал, потом молчал, потом снова кричал. Потом ушёл к другу на два дня.
Когда вернулся, сказал: «Делай что хочешь.» Подписал согласие на переоформление.
Рита позвонила Галине и сказала одно слово: «Подписал.» Голос был ровный, усталый, но твёрдый. Как будто что-то внутри неё встало на место. Как кость, которая срослась.
В июле они встретились у нотариуса в Калиновке. Маленькая контора, два стула, стол, окно во двор. Нотариус, молодой парень лет тридцати, оформлял документы и не задавал лишних вопросов.
Дом вернулся на Риту. Через неделю они оформили долевую собственность: половина Рите, половина Галине.
Когда вышли, стояли у крыльца и молчали. Солнце жарило, пахло нагретым асфальтом и липой с соседнего двора.
– Ну вот, – сказала Рита.
– Ну вот.
– Что теперь?
– Теперь поедем в дом. Я фиалки три дня не поливала.
Рита фыркнула. Потом засмеялась. Негромко, чуть сипло. Галина не помнила, когда последний раз слышала, как сестра смеётся.
В доме на Речной они просидели до вечера. Пили чай из маминых чашек, ели варенье из банки ложками, открыли окна, и ветер с реки шевелил занавески. Фиалки на подоконнике были живые, упрямо фиолетовые.
Рита ходила по комнатам и трогала вещи. Мамины очки, отцовское кресло, Чехова на тумбочке.
– Ты знаешь, какой рассказ она читала?
Галина покачала головой.
Рита открыла книгу на закладке.
– «Дама с собачкой». Она его раз двадцать перечитывала.
– Знаю. Говорила, что всегда конец другой.
– Конец-то один.
– Для мамы нет.
Они помолчали. За окном садилось солнце, и яблони бросали длинные тени через весь участок. Тени дотягивались до крыльца, как пальцы.
– Галь.
– М?
– Прости меня.
Галина не ответила сразу. Она смотрела на тень от яблони, которая медленно ползла по ступенькам крыльца. Мама сажала эту яблоню в девяносто первом. Тридцать пять лет. Дерево было старше, чем Ритины дети, старше, чем оба брака Галины, старше, чем их обида друг на друга.
– Не меня проси. Маму.
– Маму?
– Она хотела, чтобы дом жил. Чтобы дети ели яблоки. Ты чуть не отдала его Пашке.
Рита кивнула. Щёки покраснели, глаза блестели. Она не заплакала. Просто стояла и смотрела на яблони.
– Я привезу Никиту и Соню в августе. Будем яблоки собирать.
– Будем.
Галина возвращалась в город последней электричкой. Вагон был полупустой: мужчина с удочкой дремал у окна, подросток слушал музыку в наушниках, бабушка в платке перебирала ягоды в корзинке.
За окном темнело. Поля, перелески, далёкие огни деревень. Привычный маршрут, сорок минут.
В сумке лежал томик Чехова. Она забрала его с тумбочки. Открыла на сто тридцать второй странице.
«И обоим было понятно до конца ещё далеко-далеко и что самое сложное и трудное только ещё начинается.»
Она закрыла книгу и прижала к груди.
За окном мелькали берёзы. Белые стволы в сумерках казались колоннами. Электричка покачивалась, и Галина покачивалась вместе с ней, и книга лежала на груди, тёплая, как чужая ладонь.
Фиалки она полила перед уходом. На подоконнике, в мамином доме, который теперь был их общим.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: