Лена услышала это в четверг, двадцать третьего ноября. Запомнила дату, потому что в тот день варила борщ и обожгла палец о край кастрюли.
Она стояла в коридоре, босиком на холодном ламинате, и держала полотенце, которым собиралась вытереть руки. Дверь на кухню была приоткрыта. Сантиметров на десять, не больше. Но голоса проходили чётко, как по проводу.
Галина Петровна говорила тихо. Не шёпотом, нет. Тем особенным тоном, который она приберегала для разговоров «между своими». Лена слышала этот тон и раньше: когда свекровь обсуждала соседку с первого этажа или жаловалась на цены в аптеке. Но сейчас речь шла не о соседке.
– Серёж, я тебе как мать говорю. Ты послушай, не перебивай.
– Мам, давай не сегодня.
– А когда? Когда будет сегодня? Ей тридцать два, а она до сих пор борщи варит и думает, что этого достаточно.
Лена прижала полотенце к животу. Пальцы сами скомкали ткань в кулак.
– Она хорошая, я не спорю, – продолжила свекровь. – Но хорошая и подходящая, это разные вещи. Ты мог бы жить совсем по-другому. С Настей Ковальчук, например. Помнишь Настю? Она сейчас в Москве, юридическая фирма, машина, квартира на Тверской.
– Мам.
– Что «мам»? Я за тебя переживаю. Лена твоя замечательная, но ты как будто остановился. Как будто сел на лавочку и решил: ну и ладно, сойдёт.
Сергей молчал. Лена слышала, как он мешает чай. Ложка стучала о стенки кружки: динь, динь, динь. Три раза. Он всегда мешал три раза.
– Ты хоть что-нибудь скажи, – попросила свекровь.
– Мне нечего говорить, мам. Ты не права.
– А ты подумай. Просто подумай. Не сейчас. Потом.
Лена отступила от двери на два шага назад. Ламинат скрипнул. Она замерла. Но на кухне не услышали, или сделали вид, что не услышали.
Она ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Не умываться. Просто чтобы был звук.
Первую неделю после того разговора Лена ждала, что Сергей расскажет сам. Вечером, когда дочка уснёт. Или утром, за завтраком, между тостами и спешкой. Он расскажет и скажет: «Мать чушь несёт, не обращай внимания». И она кивнёт, и они посмеются, и всё.
Но он не рассказал. Ни в первый вечер, ни во второй, ни через неделю. Вёл себя как обычно. Целовал в макушку перед выходом, писал в обед: «Как вы там?», приходил в семь, играл с Алиской в лего на полу.
Лена смотрела на него и думала: ты молчишь, потому что забыл? Или потому что согласен?
Эта мысль пришла на четвёртый день и осталась жить где-то под рёбрами, справа, как тупая ноющая точка. Не боль. Скорее, присутствие чего-то лишнего.
Она стала замечать вещи, которых раньше не видела. Как Сергей листает телефон за ужином, не поднимая глаз. Как отвечает «нормально» на любой вопрос. Как вздыхает, когда она рассказывает про детский сад Алиски, про собрание, про новую воспитательницу.
Раньше ей казалось: устаёт на работе. А теперь она слышала в этом вздохе совсем другое. «Сел на лавочку и решил: сойдёт».
Может, свекровь была права. Может, она и правда «сойдёт». Не жена, а компромисс. Не выбор, а отсутствие лучшего варианта.
Лена резала огурцы для салата и порезала палец. Тот же палец, который обожгла неделю назад. Кровь капнула на разделочную доску, маленькая алая точка на белом пластике. Она смотрела на неё и не могла пошевелиться.
– Лен, ты чего? – Сергей заглянул на кухню.
– Порезалась.
– Пластырь в шкафчике.
Он ушёл обратно к телевизору. Она заклеила палец и продолжила резать огурцы.
Прошёл месяц. Потом два. Лена научилась жить с этим знанием, как живут с хронической болезнью: не лечишь, не забываешь, просто привыкаешь, что оно есть.
Галина Петровна приезжала каждое воскресенье. Привозила пирог с капустой, книжку-раскраску для Алиски и свой особенный взгляд. Он ничего не значил для тех, кто не знал. Но Лена знала. И видела.
Свекровь смотрела на неё с вежливой теплотой, за которой пряталось что-то вроде сочувствия. Так смотрят на человека, который старается, но не дотягивает. На школьника, получившего четвёрку вместо пятёрки. Неплохо, но мог бы лучше.
– Борщ вкусный, Леночка, – говорила Галина Петровна каждое воскресенье.
– Спасибо.
– Ты молодец. Правда.
И это «правда» звучало так, будто она пытается убедить не Лену, а себя.
Алиска бежала к бабушке, залезала на колени, тянула за бусы. Галина Петровна смеялась, гладила внучку по голове, и на эти тридцать секунд становилась другим человеком. Мягким, настоящим. Без вторых слоёв.
А потом снова поворачивалась к Лене и надевала своё лицо обратно.
Сергей ничего не замечал. Или замечал, но не считал нужным реагировать. Он вообще многого не считал нужным. Не потому что был плохим мужем. Он был нормальным. В том смысле, в каком «нормально» означает «без усилий».
Утром уходил, вечером приходил. Зарплату приносил, мусор выносил через раз, Алиску любил по-настоящему, а с Леной разговаривал в основном о расписании. Кто забирает из сада, кто идёт за продуктами, когда едем к его матери.
Лена пыталась вспомнить, когда он последний раз спросил её о чём-нибудь, не связанном с бытом. Не смогла.
В марте Лена записалась на курсы флористики. Не потому что хотела стать флористом. Просто увидела объявление на двери подъезда, и что-то внутри щёлкнуло. Как выключатель, который щёлкает в обратную сторону.
Курсы были по вторникам и четвергам, с семи до девяти вечера. В подвале культурного центра, где пахло сыростью и лилиями одновременно. Вела женщина по имени Раиса, лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и руками, испещрёнными мелкими царапинами от шипов.
Раиса не задавала лишних вопросов. Показывала, как держать стебель, под каким углом резать, какие цветы ставить рядом, а какие никогда. Лена впервые за долгое время делала что-то руками и чувствовала, как мысли замолкают.
На третьем занятии она составила букет из пяти белых хризантем и трёх веток эвкалипта. Раиса посмотрела, наклонила голову и сказала:
– Красиво. Но ты зажимаешь. Пальцы расслабь. Цветок не убежит.
Лена расслабила пальцы. И почему-то именно в этот момент заплакала. Тихо, без звука. Слёзы просто потекли, как потекли бы у кого угодно, кто два месяца держал всё внутри.
Раиса молча протянула ей бумажное полотенце. Не спросила ничего.
На следующий вторник Лена пришла снова. И на следующий. И на тот, что после.
Сергей спросил один раз:
– Зачем тебе эти цветы?
– Нравится.
– Ладно.
Больше не спрашивал.
Летом Алиске исполнилось четыре. Лена испекла торт в форме зайца, криво, но дочка визжала от восторга. Гости пришли: две подруги из сада с детьми, Ленина мама из Тулы, Галина Петровна.
Свекровь принесла огромного плюшевого медведя, почти в рост Алиски. Дочка обхватила его двумя руками и не отпускала весь вечер.
– Вот это подарок, – сказала Ленина мама, Тамара Ивановна, с лёгким прищуром. Она чувствовала напряжение между невесткой и сватьей, как кошка чувствует грозу: задолго до первого раската.
Галина Петровна улыбнулась.
– Для единственной внучки ничего не жалко.
«Единственной» прозвучало с нажимом. Лена уловила. Тамара Ивановна уловила тоже.
После праздника, когда Алиска уснула прямо на полу рядом с медведем, а Сергей ушёл провожать гостей, Лена мыла посуду. Горячая вода, пена, запах лимонного средства. Тарелка за тарелкой.
Тамара Ивановна вытирала и складывала.
– Лен.
– М?
– Что у тебя со свекровью?
– Ничего.
– Лен.
Мама умела произносить её имя так, что второй раз означал: не ври мне.
– Всё нормально, мам. Просто она такая.
– Какая «такая»?
– Мам.
Тамара Ивановна поставила тарелку в стопку и посмотрела на дочь. Лена не обернулась. Продолжала мыть.
– Если что-то случится, ты мне скажешь?
– Скажу.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Обе знали, что Лена не скажет. Но ритуал нужен был обеим.
Осенью Лена начала продавать букеты. Не как бизнес, нет. Раиса предложила выставить несколько работ в цветочном магазине на Ленинградской, у знакомой. Просто попробовать.
Первый букет купили через два дня. Белые хризантемы, эвкалипт, ветка хлопка. Тысяча двести рублей. Лена получила сообщение от хозяйки магазина и перечитала его четыре раза.
Второй букет ушёл через неделю. Третий заказали отдельно, по фотографии в инстаграме, который Раиса завела для учениц.
К ноябрю у Лены было одиннадцать заказов. Не состояние, но что-то своё. Деньги, которые она заработала руками. Пальцами, которые научились не зажимать.
Она купила Алиске зимние сапоги на свои. Поставила их в прихожей, красные, с белым мехом внутри. Дочка примерила и сказала:
– Мам, я как Дед Мороз!
Сергей посмотрел на сапоги.
– Сколько?
– Три с половиной.
– Нормально.
Лена ждала, что он спросит: откуда деньги? Но он не спросил. И она не стала объяснять.
Та точка под рёбрами справа никуда не делась. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Не радость. Скорее, плотность. Ощущение, что внутри есть что-то, кроме ожидания.
Вторая годовщина того ноябрьского четверга подкралась незаметно. Лена не отмечала эту дату, не ставила крестик в календаре. Но тело помнило. Двадцать третьего ноября она проснулась с тяжестью в груди, как будто кто-то положил туда камень за ночь.
Был вторник. Курсы у Раисы. Лена собиралась уйти в шесть сорок пять, как обычно. Но в шесть тридцать позвонила Галина Петровна.
– Леночка, я тут рядом. Можно зайду? Пирог принесла, с яблоками, Алиске.
Свекровь не приезжала по вторникам. Только по воскресеньям. Лена почувствовала, как сжались челюсти.
– Заходите, Галина Петровна.
Свекровь вошла, пахнув холодом и духами «Красная Москва», которыми пользовалась последние двадцать лет. Пальто бежевое, шарф коричневый, сумка чёрная, большая, с двумя ручками. В руках пакет с пирогом.
Алиска выбежала в коридор и обхватила бабушку за ногу.
– Баба Галя!
– Солнышко моё.
Свекровь присела, обняла внучку, и снова стала на мгновение настоящей. Без слоёв.
На кухне Лена поставила чайник. Достала тарелки. Порезала пирог. Яблоки были кислые, тесто рассыпчатое, с корицей. Пахло хорошо.
– Серёжа когда придёт? – спросила свекровь.
– К семи обещал.
– Хорошо. Подожду.
Алиска ела пирог двумя руками. Крошки сыпались на платье, на стул, на пол. Галина Петровна улыбалась.
– Леночка, а ты куда собиралась?
– На курсы. Флористика.
– А. Ну да. Серёжа рассказывал.
Лена удивилась. Сергей рассказывал? Он почти не интересовался её курсами. Что именно мог рассказать?
– Говорит, ты букеты продаёшь.
– Немного. Да.
– Молодец. Руками работать, это правильно.
В голосе свекрови не было подвоха. Или был, но глубоко. Лена не могла разобрать.
– Я пойду, наверное, – сказала Лена. – Если вы побудете с Алиской до Серёжи.
– Конечно. Иди.
Лена надела куртку, взяла сумку. У двери обернулась.
Галина Петровна сидела за столом, Алиска на коленях, и что-то рисовала пальцем на запотевшем стекле. Обычная картинка. Бабушка и внучка. Ничего особенного.
Но Лена стояла и не могла уйти. Что-то держало. Та самая точка под рёбрами пульсировала, как будто напоминала: два года. Ровно два года.
– Галина Петровна.
– Да?
– Можно вас спросить?
Свекровь подняла голову. Алиска продолжала рисовать.
– Вы помните, как приезжали к нам два года назад? В ноябре?
Галина Петровна моргнула. Один раз, медленно.
– Ты про какой именно раз?
– Двадцать третьего. Четверг. Вы с Серёжей на кухне разговаривали.
Тишина. Чайник тикал, остывая. Алиска шмыгнула носом.
– Я стояла в коридоре, – сказала Лена. – Слышала всё.
Она сказала это спокойно. Без обвинения, без дрожи. Просто факт. Как «на улице дождь» или «молоко кончилось».
Галина Петровна медленно сняла Алиску с коленей и поставила на пол.
– Алисонька, иди порисуй в комнате. Бабушка сейчас придёт.
Дочка убежала. Топот маленьких ног по коридору. Потом тишина.
Свекровь сложила руки на столе. Кольцо обручальное на правой руке, широкое, советское ещё. Она крутила его большим пальцем.
– Ты два года молчала?
– Да.
– Почему?
Лена сняла куртку. Повесила обратно на крючок. На курсы она уже не шла.
– Потому что ждала, что Серёжа расскажет сам.
– И он не рассказал.
– Нет.
Галина Петровна смотрела в стол. Пальцы продолжали крутить кольцо.
– Я была не права, Лена.
Это прозвучало глухо. Не как извинение, скорее как констатация. Но для Галины Петровны, которая не признавала ошибок принципиально, это было почти подвигом.
– Вы считали, что я недостаточно хороша для него, – сказала Лена. Не спросила. Произнесла.
– Я считала, что он мог бы больше. Не ты мало, а он мог больше. Понимаешь разницу?
– Нет.
Галина Петровна подняла глаза.
– Я своего сына знаю. Он удобный. Куда положишь, там и лежит. Я думала, с другой женщиной, с той, которая толкает, он бы… встал. Пошёл. Сделал.
– А со мной он лежит?
– Я так думала тогда. Да.
Лена села напротив. Стул скрипнул. На столе между ними стояла тарелка с недоеденным пирогом, и крошки Алиски, и две чашки, и солонка с отбитым краем, которую Лена собиралась выбросить уже полгода.
– А сейчас?
Свекровь помолчала. Долго, секунд двадцать. За стеной Алиска пела что-то неразборчивое.
– Сейчас я вижу, что ты изменилась. А он нет.
Лена не ожидала этих слов. Она готовилась к оправданиям, к «ты неправильно поняла», к «это было давно и неважно». А услышала правду. Простую и неудобную.
– Ты стала другая, – продолжила Галина Петровна. – Я вижу. Цветы эти твои, заказы. Ты как будто ожила. А Серёжа так и сидит на своей лавочке.
То самое слово. «Лавочка». Два года назад оно ударило Лену в солнечное сплетение. Сейчас она услышала его и почувствовала не боль, а что-то вроде горького узнавания.
– Я не хотела тебя обидеть, – сказала свекровь. – Тогда. Я хотела, чтобы мой сын не просиживал жизнь. Но я выбрала неправильного адресата. Не тебе надо было меняться. Ему.
Сергей пришёл в семь двенадцать. Снял ботинки, повесил куртку, зашёл на кухню. Увидел мать и жену за столом, между ними остывший чай и тарелку с пирогом.
– О. Мам, привет. Ты чего во вторник?
– Пирог привезла.
– А. Ну отлично.
Он налил себе воды из фильтра, выпил в три глотка и поставил стакан в раковину.
– Лен, Алиска спит?
– Нет. Рисует.
– Пойду гляну.
Он ушёл. Лена и Галина Петровна остались сидеть. Молчали. Но это было другое молчание. Не то, что два года. Это молчание двух женщин, которые наконец посмотрели друг другу в лицо.
– Ты ему скажешь? – спросила свекровь.
– Не знаю.
– Скажи. Он должен знать, что ты слышала.
– Зачем?
– Потому что он думает, что всё хорошо. А когда мужчина думает, что всё хорошо, он не двигается. Никуда. Никогда.
Лена посмотрела на солонку с отбитым краем. Два года она собиралась её выбросить и не выбрасывала. Привыкла. Рука сама тянулась именно к ней, а не к новой, которая стояла в шкафу.
– Я подумаю, – сказала Лена.
– Подумай.
Галина Петровна встала, убрала свою чашку в раковину и вымыла. Раньше она никогда не мыла за собой посуду в этом доме.
Вечером, когда свекровь уехала, а Алиска наконец уснула, прижав к себе плюшевого медведя, Лена сидела в кухне. Одна. Свет не включала. Уличный фонарь бросал на потолок желтоватый прямоугольник.
Сергей смотрел что-то в комнате. Она слышала бормотание телевизора сквозь стену.
Она думала о том, что сказала свекровь. Не два года назад, а сегодня. «Ты изменилась. А он нет». И это было правдой. Неприятной, тяжёлой, но правдой.
Два года назад она услышала, что она «сойдёт». И первая реакция была: что со мной не так? Что я делаю неправильно? Может, нужно больше стараться, лучше готовить, интереснее выглядеть, читать умные книги, записаться в спортзал.
Она не сделала ничего из этого. Вместо этого записалась на курсы флористики, потому что увидела объявление на двери подъезда.
И вот теперь сидит в темноте, и у неё есть одиннадцать заказов, руки, которые умеют собирать букеты, и муж в соседней комнате, который ни разу за два года не спросил: «Лен, ты как? По-настоящему».
Она встала. Подошла к дверному проёму. Сергей лежал на диване с телефоном. Экран освещал его лицо снизу, подбородок и щёки, тень от носа падала на лоб.
– Серёж.
– М?
– Нам надо поговорить.
Он не поднял глаз от экрана.
– О чём?
– Положи телефон.
Что-то в её голосе, видимо, дошло. Он посмотрел на неё. Сел. Положил телефон экраном вниз на подлокотник.
– Что случилось?
– Два года назад, двадцать третьего ноября, твоя мама приезжала. Вы разговаривали на кухне.
– И?
– Я стояла в коридоре. Слышала всё.
Сергей замер. Не двигался, не моргал. Потом медленно потёр переносицу двумя пальцами, привычка, которая появлялась у него только в моменты, когда он не знал, что делать.
– Что именно ты слышала?
– Про Настю Ковальчук. Про то, что я «сойдёт». Про лавочку.
Он молчал. Секунды тянулись. За стеной тикали часы. Те самые, которые отставали на полтора часа, и Лена всё никак не могла поменять батарейку.
– Лен...
– Подожди. Дай я скажу.
Она стояла в дверном проёме. Не входила. Расстояние между ними было метра четыре, не больше, но ощущалось как целая комната.
– Я два года ждала, что ты расскажешь сам. Что придёшь и скажешь: «Мать чушь несёт». Или хотя бы: «Был неприятный разговор, не бери в голову». Что-нибудь. Любое слово.
– Я думал, ты не слышала.
– А если бы знал, что слышала? Тогда бы рассказал?
Он не ответил. И в этом молчании Лена услышала больше, чем в любых словах.
– Ты согласен с ней? – спросила она.
– Нет.
– Серёж.
– Нет, я не согласен. Она чушь несла.
– Тогда почему ты молчал?
– Потому что... потому что она моя мать. И я не хотел скандала.
– Ты не хотел скандала. А я два года жила с мыслью, что для тебя «сойдёт».
Он встал. Сделал шаг к ней. Она не отступила, но и не приблизилась.
– Лена, я не думаю так.
– А как ты думаешь? Ты вообще думаешь? Обо мне, о нас? Когда ты последний раз спросил меня о чём-то, кроме того, кто забирает Алиску из сада?
Он открыл рот и закрыл. Потому что не мог вспомнить.
– Я тебя люблю, – сказал он.
– Я знаю. Но этого мало, Серёж. Любить и быть рядом, это разные вещи. Ты любишь. Но тебя тут нет. Ты на работе, в телефоне, на диване. Везде, кроме здесь.
Телевизор бормотал что-то про погоду. Холодный фронт, осадки, минус пять к утру.
– Я не уйду, – сказала Лена. – Не сейчас. Может быть, никогда. Но я больше не могу делать вид, что мне достаточно того, что есть. Мне недостаточно.
Он не спал всю ночь. Лена знала, потому что тоже не спала. Лежали рядом, каждый на своей стороне кровати. Между ними двадцать сантиметров одеяла и два года молчания.
Под утро, часов в пять, когда за окном начало сереть, он повернулся.
– Лен.
– М.
– Расскажи мне про цветы.
Она не ответила сразу. Лежала и слушала, как его дыхание стало чаще, как он ждал.
– Что рассказать?
– Всё. Как ты начала. Почему. Какие цветы тебе нравятся. Я хочу знать.
Она повернулась к нему. В полутьме видела только контур: нос, подбородок, ресницы. Знакомое лицо. Но сейчас оно выглядело другим. Растерянным. Как у человека, который вдруг понял, что пропустил что-то важное, и не знает, можно ли ещё догнать.
– Мне нравятся хризантемы, – сказала она. – Белые. Они пахнут горько и выглядят просто. Но если их правильно поставить, они держатся дольше всех.
Он слушал. Не перебивал. Не потянулся к телефону.
– И ещё эвкалипт, – продолжила она. – Он не цветок, но без него букет не букет. Он даёт форму. Объём. Без него всё рассыпается.
Тишина. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и ушёл.
– Я хочу увидеть, – сказал он. – Твои букеты. Можно?
– Можно.
На следующий день Сергей приехал на Ленинградскую, в цветочный магазин, где стояли Ленины работы. Она не знала, что он приедет. Хозяйка магазина написала ей вечером: «Тут мужчина приходил, сказал, что муж. Стоял минут двадцать. Смотрел на витрину. Купил один букет».
Букет стоял дома, на кухонном столе, когда она вернулась с курсов. Белые хризантемы, эвкалипт, ветка хлопка. Её букет. Тот самый, первый, который она научилась собирать.
Рядом с букетом лежала записка. Почерк Сергея, мелкий и корявый:
«Лен, я не знаю, как это исправить. Но я тут. Если ещё не поздно».
Она стояла над столом и смотрела на хризантемы. Белые лепестки, чуть подсохшие по краям. Знакомый горький запах.
Алиска подбежала, потянулась к букету.
– Мам, красивые! Это папа купил?
– Папа.
– А зачем?
Лена погладила дочку по голове.
– Просто так.
Она не простила. Не в тот день и не в следующий. Прощение вообще не то слово, которое подходило к происходящему. Нечего было прощать конкретно: свекровь высказала мнение, муж промолчал. Никто не предал, не ударил, не ушёл. Всё было тише. И от этой тишины было больнее, чем от крика.
Но что-то сдвинулось. Медленно, как дверь на тугих петлях.
Сергей стал спрашивать. Не каждый день, не идеально. Иногда невпопад, иногда неловко. «Что сегодня было на курсах?» «Как тебе новый заказ?» «Ты устала?» И в последнем «ты устала» было уже не дежурное, а настоящее.
Галина Петровна приехала в следующее воскресенье. Как обычно, с пирогом. Но на этот раз, вместо вежливой теплоты, в её глазах Лена увидела что-то новое. Не сочувствие, не оценку. Скорее, уважение. Тихое, неловкое, непривычное для них обеих.
– Пирог с вишней, – сказала свекровь. – Алисонька, иди сюда.
Дочка побежала к бабушке. Лена поставила чайник.
Обычное воскресенье. Ничего особенного.
Солонка с отбитым краем стояла на столе. Лена посмотрела на неё, потом открыла шкаф и достала новую. Белую, без сколов.
Старую положила в ящик. Не выбросила. Но убрала.
В декабре Раиса предложила Лене вести утренние занятия для начинающих. По субботам, с десяти до двенадцати.
– Ты готова, – сказала Раиса. – Не спорь.
Лена не стала спорить.
В первую субботу пришли четыре женщины. Одна из них, Зинаида, лет сорока семи, с натруженными руками и короткими ногтями, после занятия осталась и сказала:
– Я двадцать лет на фабрике. Руками делала только детали для станков. А тут цветы. Даже не знаю, зачем пришла.
Лена посмотрела на её руки.
– Расслабьте пальцы. Цветок не убежит.
Зинаида засмеялась. И Лена засмеялась вместе с ней. Впервые за долгое время, громко, от живота, так, что Раиса выглянула из подсобки и покачала головой с улыбкой.
Вечером Лена сидела на кухне. Алиска спала. Сергей вошёл, сел напротив.
– Как прошло?
– Хорошо. Четыре человека. Одна женщина с фабрики, двадцать лет на станке.
– И что?
– И ничего. Она пришла трогать цветы.
Он кивнул. Не сказал «ладно» и не потянулся к телефону. Сидел и смотрел на неё.
– Лен.
– Что?
– Я позвонил матери. Сказал, чтобы больше не лезла.
Лена подняла брови.
– И что она ответила?
– Сказала: «Давно пора».
Они помолчали. За окном шёл снег, первый в этом году, мелкий и сухой. На подоконнике стоял букет. Не из магазина. Лена собрала его для себя, из остатков: две хризантемы, ветка эвкалипта, сухоцвет. Лепестки чуть подсохли по краям.
Сергей посмотрел на букет.
– Красивый.
– Из остатков.
– Всё равно красивый.
Лена обхватила кружку двумя руками. Чай был горячий, ладони потеплели. За стеной тикали часы. Она так и не поменяла батарейку, и они всё ещё отставали.
Но ей казалось, что сейчас время идёт правильно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: