Утром Никита вышел на крыльцо и замер.
Зевс лежал на том же месте - под яблоней, в тени от густых веток. Но смотрел не на небо, не в сторону, не в никуда. Смотрел на дверь. На крыльцо. Туда, откуда вышел Никита.
Ждал.
Никита сглотнул. Горло было сухим от утренней духоты. Медленно спустился по ступенькам - одна, две, три. Сел на нижнюю, на краешек.
Пёс не двигался. Только глаза следили за ним - медленно, тяжело. Даже моргать, казалось, было трудно.
– Привет, – сказал Никита.
Сам не знал, зачем. Глупо разговаривать с собакой. Она же не понимает. Она же просто... собака.
Но слово вырвалось само. И почему-то стало легче.
Зевс моргнул. Один раз, медленно. Веки опустились и поднялись, как занавес в кукольном театре. И продолжал смотреть.
***
В тот день Никита впервые не ушёл в комнату после завтрака. Бабушка убрала со стола, помыла посуду, ушла в огород - поливать, полоть, делать то, что делают в деревне летом. А Никита сидел на крыльце.
Читал книгу - пытался читать. Но глаза всё время съезжали на пса. На его чёрную спину, на рыжие подпалины, на седую морду.
Потом отложил книгу. Просто сидел.
Пёс лежал в пяти шагах. Не подходил. Не скулил. Не просил ничего - ни еды, ни внимания, ни ласки. Просто был рядом. Как камень. Как дерево. Как что-то, что существует само по себе и не требует участия.
Никите это понравилось.
Дома всё было не так. Дома мама постоянно что-то требовала - уроки, порядок в комнате, «поговори со мной, я же волнуюсь». А он не хотел говорить. Не хотел объяснять. Не хотел, чтобы его трогали.
А пёс - не трогал. Просто лежал и смотрел. Иногда - на Никиту. Иногда - мимо, в сторону леса за забором.
К обеду Никита пересел. Спустился со ступенек, сел на землю, спиной к крыльцу. Ближе к псу.
Зевс поднял голову. Посмотрел - внимательно, изучающе. Потом опустил обратно. Глаза не закрыл.
«Как будто ему всё равно», – подумал Никита. И тут же поправил себя: нет, не всё равно. Просто он устал. Устал настолько, что даже любопытство требует слишком много сил.
К вечеру расстояние между ними сократилось до двух шагов.
Никита сам не заметил, как это произошло. Пересаживался, менял позу - ноги затекали, спина уставала, - и каждый раз оказывался чуть ближе. На полшага. На шаг. Ещё на полшага.
Зевс не возражал. Не рычал, не огрызался, даже не отодвигался. Просто лежал и дышал - тяжело, медленно, как будто каждый вдох давался с трудом.
Бабушка вышла вечером - позвать ужинать. Остановилась на крыльце, посмотрела на них. Ничего не сказала. Только улыбнулась - еле заметно, одними уголками губ.
***
На следующий день Никита сел рядом с псом. Совсем рядом - так близко, что мог дотронуться, если бы вытянул руку.
Не дотронулся. Просто сидел.
Зевс посмотрел на него - долгим, тяжёлым взглядом. Глаза были мутные, но что-то в них было живое. Не пустота. Не безразличие. Что-то похожее на... интерес?
Потом медленно, с усилием, сдвинулся. Подполз на несколько сантиметров, царапая когтями сухую землю. И положил голову на ногу Никиты.
Голова была тяжёлая. Очень тяжёлая - как камень, как мешок с песком. Давила на бедро, но Никита не шевельнулся. Боялся спугнуть.
Он смотрел на пса - на седую морду, на надорванное ухо, на закрытые глаза - и чувствовал, как что-то внутри него, какая-то тяжесть, которая давила с того самого утра, когда папа исчез, начинает отпускать. Не уходит совсем - нет, это было бы слишком просто. Но становится чуть легче. Чуть терпимее.
Так они просидели до темноты.
Бабушка вышла на крыльцо ещё раз - с миской для пса. Посмотрела на них молча. Поставила миску рядом. Ушла обратно в дом.
Зевс даже голову не поднял.
***
На третий день - или четвёртый, Никита уже сбился со счёта - он спросил:
– Бабушка, а чей это пёс?
Она мыла посуду после обеда - тарелки звенели в тазу, вода журчала. Не обернулась, но руки на секунду замерли.
– Дедушкин.
Никита вспомнил дедушку - смутно, отрывками. Они виделись редко, раз в год, на две недели летом. Высокий, седой, с большими руками. Голос громкий, смех ещё громче. Пахло от него табаком и чем-то ещё - машинным маслом, что ли? Дед работал в гараже, чинил соседские машины. Никите тогда было семь, он больше играл во дворе, чем общался с дедом.
Дед умер пять лет назад. Никита был на похоронах, но почти ничего не запомнил - только запах земли и мамины плечи, которые тряслись от плача. И то, как бабушка стояла у могилы - прямая, неподвижная, с сухими глазами.
– Давно у вас?
– С щенка. – Бабушка вытерла руки, повернулась к внуку. – Дед его привёз, когда Зевсу два месяца было. Чёрный такой комочек, с рыжими лапками. Смешной был. Везде лез, всё грыз. Дед на него ругался - но не всерьёз. Любил.
Она села напротив Никиты. Сложила руки на столе.
– Вместе везде ходили - на рыбалку, на охоту. Зевс зайцев не гонял, порода не та, но рядом бегал. Деду так спокойнее было. Говорил - с собакой лес не страшен.
Она помолчала.
– Когда дед умер, Зевс три дня у кровати лежал. Не ел, не пил. Я его и гнала, и уговаривала - лежит, не встаёт. Только скулил иногда. Тихо так, как будто боялся разбудить.
Никита слушал, не перебивая.
– Потом встал. Вышел во двор. Лёг под яблоню - там его место было, ещё когда дед живой был. Первое время ещё ходил - по двору, к миске. Но с каждым годом всё меньше. А последние полгода - почти не поднимается. Встаёт только когда совсем надо.
– Полгода?
– Да, полгода почти не ходит.
Никита посмотрел в окно. Зевс лежал во дворе - на том же месте, под яблоней. Солнечные пятна лежали на его чёрной спине.
– Он... ждёт?
Бабушка пожала плечами.
– Может, ждёт. А может, просто доживает. Я не знаю. Собаки не рассказывают.
Она встала, пошла к плите - ставить чайник.
– А ухо? – спросил Никита. – Почему надорвано?
Бабушка остановилась. Не обернулась.
– Это от дедушки осталось.
– Как - от дедушки?
– Они вместе на охоту ходили. Зевс в молодости бесстрашный был - на кабана мог кинуться, на лису. Один раз полез куда не надо - в нору какую-то. Застрял. Дед его вытаскивал - тянул за ухо, за шкуру. Вытащил, но ухо порвалось. Так и зажило.
Она поставила чайник на огонь. Повернулась.
– Зевс потом на охоте осторожнее стал. Но от деда не отходил - ни на шаг. Как приклеенный.
Она посмотрела в окно - на пса, на яблоню, на забор.
– Ты с ним посиди. Ему хорошо с тобой. Я вижу.
Никита вышел во двор.
Зевс лежал в тени яблони. Поднял голову - увидел мальчика. И Никите показалось - только показалось, конечно, собаки не умеют улыбаться - что пёс улыбнулся. Что-то в его взгляде изменилось. Стало мягче. Теплее.
Никита сел рядом.
Зевс положил голову ему на ногу.
***
Так и сидели.
День за днём - одно и то же. Никита выходил утром, садился рядом с псом. Иногда читал вслух - старые книги из комнаты. Пушкин, Куприн, какой-то безымянный сборник рассказов про собак. Зевс слушал - или не слушал, Никита не знал. Но голову с ноги не убирал. И Никите этого было достаточно.
Через неделю он решил попробовать.
– Зевс, – сказал он. – Пойдём гулять?
Пёс открыл глаза. Посмотрел.
– Ну, давай, – Никита встал, отряхнул шорты от пыли и травинок. – Пойдём. До калитки и обратно. Ты же можешь?
Зевс лежал неподвижно.
Никита ждал.
Минута. Две. Три. Солнце пекло макушку, пот стекал по спине.
Пёс не двигался.
Никита почувствовал, как что-то сжимается в груди - разочарование, обида, злость на самого себя. Глупо. Глупо было думать, что он может что-то изменить. Глупо было надеяться. Пёс старый, пёс умирает - что тут изменишь?
Он развернулся и пошёл к дому.
И тогда услышал - скрежет когтей по сухой земле.
Обернулся.
Зевс вставал.
Медленно - очень медленно, как в замедленной съёмке. Передние лапы упёрлись в землю, напряглись, задрожали. Задние - подогнулись, не слушались. Пёс напрягся всем телом, закряхтел - почти как человек, который пытается поднять что-то тяжёлое - и поднялся на все четыре.
Стоял, покачиваясь. Дышал тяжело, хрипло, бока ходили ходуном.
Никита замер. Не двигался. Даже дышать боялся.
Зевс сделал шаг. Потом ещё один. И ещё.
Он шёл к мальчику. Медленно, дрожа на ногах, но шёл.
Дошёл. Остановился рядом. Ткнулся мокрым носом в ладонь Никиты - влажный, холодный нос, шершавый язык.
Мальчик не двигался. Боялся спугнуть. Боялся, что пёс упадёт, что ноги подведут, что всё это - сон, галлюцинация от жары.
Но Зевс стоял. Стоял и смотрел на него - снизу вверх, потому что даже стоя пёс был ниже ростом.
– Умница, – прошептал Никита. Голос дрогнул, сломался на последнем слоге. – Ты умница.
Зевс повёл ушами - тем, что целое, и тем, что надорвано. И пошёл вперёд. Мимо Никиты. К калитке.
Никита пошёл рядом.
Они дошли до калитки - тридцать шагов от крыльца, Никита посчитал. Зевс остановился, тяжело дыша. Посмотрел на улицу - на дорогу, на поле за ней, на лес вдалеке. Постоял минуту, две - как будто вспоминал что-то.
А потом развернулся и пошёл обратно.
Никита шёл рядом. Шаг в шаг. Медленно, чтобы пёс успевал.
У крыльца Зевс лёг - не упал, а именно лёг, медленно и осторожно, сначала передние лапы, потом задние. Закрыл глаза. Бока всё ещё ходили ходуном, язык вывалился набок.
Никита сел рядом.
Положил руку на тёплый бок пса - осторожно, едва касаясь. Почувствовал, как под ладонью бьётся сердце - медленно, тяжело.
– Завтра ещё пойдём, – сказал он тихо. – Ладно?
Зевс не ответил. Но хвост - тяжёлый, давно не вилявший - дрогнул. Один раз.
Как дальше будет разворачиваться дружба, и что они будут делать со скорым отъездом Никиты - в следующей главе: