Калитка скрипнула так громко, что Никита вздрогнул. Звук был резкий, ржавый - железо жаловалось на петли. Мама уже села обратно в машину - обернулась, помахала рукой. Улыбка на её лице была той самой, фальшивой, которую Никита научился распознавать за последний год.
Он не помахал в ответ. Стоял с рюкзаком на плече и смотрел, как машина разворачивается на узкой деревенской дороге. Колёса буксовали в пыли, мотор натужно гудел. Три часа ехали - сначала по трассе, потом по просёлкам. Мама торопилась обратно, на работу.
«Подышишь тут. Бабушка соскучилась».
Соскучилась. Никита поморщился. Он не был здесь два года. Раньше они приезжали вместе с папой - каждое лето, на две недели. Папа помогал бабушке чинить забор, возился в гараже, ходил с дедом на рыбалку. А потом дед умер. А потом - полтора года назад - папа ушёл из семьи. И Никита не хотел ехать сюда без него. Не хотел видеть пустое место за столом, где раньше сидел папа.
Но мама настояла. «Тебе нужно отдохнуть», - сказала она тем голосом, который не терпит возражений.
Мама всё время занята - работа, работа, работа. А он не хотел ехать. Не хотел, чтобы его сплавляли. Но мама не спросила.
Машина скрылась за поворотом. Пыль ещё висела в воздухе - медленно оседала, лениво кружась на солнце.
Никита развернулся к дому.
Три ступеньки крыльца, облупившаяся зелёная краска - он помнил её с детства, только тогда краска была ярче. Бабушка Зоя Алексеевна стояла на пороге - невысокая, полноватая, в платье с мелкими цветочками. Фартук завязан под грудью, руки в морщинах, натруженные. Седые волосы собраны в пучок на затылке.
– Вырос-то как, – сказала она негромко. Голос был спокойный, без суеты. – Заходи, чай поставлю.
Никита шагнул вперёд и замер.
У крыльца, в тени от яблони, которая росла в пяти шагах, лежало что-то большое и тёмное. Сначала он не понял - куча тряпок? старое одеяло, которое забыли убрать? - а потом разглядел. Собака. Огромная, чёрная с рыжими подпалинами на морде и груди. Лежала на боку, вытянув лапы. Не шевелилась. Совсем. Даже бок не двигался - или Никите так показалось?
Сердце ухнуло вниз, куда-то в живот.
– Бабушка, – прошептал он. – Она... она...
– Зевс, – бабушка произнесла имя спокойно, без тревоги, как произносят имена тех, кого давно знают. – Не бойся. Он живой.
Пёс медленно - очень медленно, как в замедленной съёмке - поднял голову. Посмотрел на Никиту мутноватыми карими глазами. Морда седая, почти белая вокруг носа. Уши висят тяжело, одно ухо надорвано - старый шрам, края давно зажили, но форма осталась рваной. Смотрел долго, не мигая, как будто изучал.
Потом уронил голову обратно на землю. Тяжело, устало. Глаза не закрыл - просто перестал смотреть.
– Он... больной? – голос Никиты дрогнул.
– Старый. – Бабушка вытерла руки о фартук, хотя руки были сухими. – Тринадцать лет. Для такой собаки - много. Доживает.
Доживает.
Никита знал это слово. Слышал, когда мама говорила по телефону про соседку из пятого подъезда, Антонину Семёновну. «Она уже доживает, что ж тут поделаешь. Рак». И другой раз - про дедушкиного брата, дядю Колю. «Доживает один, никому не нужен». Страшное слово. Слово, после которого ничего хорошего не бывает.
Он обошёл пса по широкой дуге - так, чтобы не подходить близко, чтобы между ними оставалось не меньше трёх метров. Пёс не пошевелился. Может, даже не заметил.
Поднялся на крыльцо. Доски скрипнули под ногами. Бабушка посторонилась, пропуская его в дом.
В сенях пахло травами и чем-то сладковатым - вареньем, наверное. Пучки засушенной мяты и зверобоя висели под потолком, на верёвке. На стене - старый календарь, ещё дедушкин, с фотографией озера и леса. Две тысячи двадцать первый год. Пять лет назад.
Никита отвёл глаза.
– Комната твоя - направо, – сказала бабушка. – Та же, что была. Окно во двор выходит. Располагайся. Обед через час.
Комната была маленькой - кровать с железной спинкой, панцирная сетка, матрас продавленный посередине. Шкаф тёмного дерева с резными дверцами. Стол у окна - на нём лежала стопка книг, пыльных, пожелтевших по краям. На обоях - выцветшие ромашки, когда-то яркие, теперь почти незаметные.
Никита бросил рюкзак на кровать - пружины жалобно скрипнули - и подошёл к окну.
Отсюда был виден весь двор. Яблоня с раскидистыми ветками, густой тенью на земле. Сарай с покосившейся крышей. Грядки - ровные, аккуратные, с зелёными хвостиками моркови и укропа. Крыльцо - сбоку, но видно. И пёс - лежал под яблоней, не двигаясь. Чёрная туша с рыжими подпалинами.
«Доживает».
Никита отвернулся от окна.
***
Первые три дня он почти не выходил из комнаты. Читал старые книги - «Два капитана», «Белеет парус одинокий», какой-то потрёпанный сборник рассказов без обложки. Книги были скучные, буквы мелкие, глаза уставали - но хотя бы занимали время.
Обедал с бабушкой молча. Она наливала ему борщ, подвигала хлеб, давала компот из сухофруктов. Не задавала вопросов - и Никита был ей за это благодарен.
Он и сам не знал, что бы ответил.
«Как там мама?» - Работает. Утром уходит, вечером приходит, ужинает одна на кухне, смотрит в телефон. «Скучаешь по дому?» - Нет. Там пусто. Там раньше было три человека, а теперь два. «Скучаешь по папе?» - ...
Никита захлопывал эту мысль, как дверь. Резко, со щелчком. Не думать. Не вспоминать. Не представлять его лицо, его голос, его субботние завтраки с яичницей и беконом.
Пёс всё так же лежал под яблоней. Иногда - ближе к крыльцу, иногда - дальше, у сарая. Значит, передвигался, когда надо было - к миске, или просто сменить место. Но Никита ни разу не видел, как он встаёт. Как будто пёс делал это только когда никто не смотрит.
Бабушка носила ему еду - ставила миску рядом, жестяную, помятую по краям. В миске - каша с мясом, иногда кости. Пёс ел медленно, лёжа, даже голову поднимал с трудом. Бабушка гладила его по спине - не по голове, а именно по спине, осторожно - и уходила.
Никита наблюдал из окна. Стоял за занавеской, чтобы его не было видно.
***
На четвёртый день он не выдержал.
– Бабушка, он скоро умрёт?
Она остановилась - шла с огорода, несла ведро с огурцами. Огурцы были мелкие, пупырчатые, с каплями земли. Бабушка поставила ведро на землю. Посмотрела на внука - внимательно, спокойно.
– Не знаю, – ответила честно. – Может, через неделю. Может, через месяц. Он сам решит.
– Как это - сам решит?
– Собаки чувствуют. Когда пора - знают. Ложатся и уходят. Тихо, без криков. Не как люди.
Никита промолчал. Это было странно - собака, которая знает, когда пора умирать. Которая сама выбирает момент. Люди так не умеют. Папа не знал, когда пора уходить. Или знал? Может, он тоже лёг и решил - всё, хватит, больше не могу?
Нет. Папа не лёг. Папа просто ушёл однажды утром. Никита проснулся в семь, как обычно - школа, уроки, привычка. Вышел на кухню - мама сидела за столом, смотрела в пустую чашку. Папы не было. Его куртки не было на вешалке. Его ботинок не было у двери.
«Где папа?»
Мама не ответила. Просто подняла глаза - красные, опухшие - и снова опустила.
Потом, конечно, были звонки. Объяснения. «Так будет лучше для всех». «Ты поймёшь, когда вырастешь». «Мы с мамой просто... больше не можем быть вместе».
Но того утра Никита не мог забыть. Проснулся - а его уже нет. Ни записки, ни прощания. Ничего.
Он не вышел попрощаться. Не успел.
Или папа не захотел, чтобы он выходил?
***
Вечером Никита лежал в кровати и не мог уснуть. В комнате было душно - середина июня, жара, окно открыто настежь, но ветра нет. Простыня липла к спине, подушка была горячей. За окном стрекотали кузнечики - громко, назойливо, без умолку.
Он встал. Натянул шорты, вышел в сени, толкнул дверь.
Ночь была тёплая, тихая. Пахло травой и чем-то цветочным - может, жасмином, он не знал. Небо - чёрное, без единого облака. Звёзды - яркие, крупные, как в кино. В городе таких звёзд не бывает. Там небо всегда мутное, рыжее от фонарей.
Никита сел на крыльцо, на верхнюю ступеньку. Дерево было тёплым от дневного солнца.
И тогда увидел пса.
Зевс лежал в пяти шагах от крыльца, на том же месте, где всегда. Но не спал - голова была поднята, морда направлена вверх. Пёс смотрел на небо. На звёзды.
Никита замер.
Пёс не шевелился. Просто лежал и смотрел - на чёрное небо, на россыпь белых точек. Как будто искал что-то. Или вспоминал.
Сколько Никита так сидел - не знал. Может, минуту. Может, десять. Может, полчаса. Просто смотрел на пса, который смотрел на звёзды. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко лает собака в соседней деревне.
А потом Зевс медленно повернул голову.
И посмотрел на Никиту.
Глаза - мутные, усталые, но живые. В них было что-то - не злость, не равнодушие. Что-то похожее на вопрос. Или на ожидание.
Смотрел не мигая. Долго.
Как будто спрашивал: «Ты кто? Зачем пришёл?»
Или: «Ты тоже не спишь?»
Или: «Ты тоже потерял кого-то?»
Никита не двигался. Даже дышать перестал. Сидел на ступеньке, вцепившись руками в края, и смотрел в эти мутные карие глаза.
Пёс смотрел в ответ.
Где-то хлопнула дверь - наверное, у соседей. Звук был далёкий, глухой. Никита вздрогнул, моргнул.
А Зевс повернул голову и снова уставился на звёзды.
Никита просидел на крыльце до рассвета. Сам не понял, почему не ушёл. Просто сидел и смотрел - на пса, на небо, на звёзды, которые медленно гасли, уступая место серому утреннему свету.
Когда небо стало розовым на востоке, он поднялся. Ноги затекли, спина болела. Зевс всё ещё лежал - но уже не смотрел на небо. Смотрел на крыльцо. На дверь.
На него.
Никита зашёл в дом. Лёг на кровать. И впервые за много месяцев - заснул сразу, без мыслей, без картинок в голове.
Ему снился папа. Но утром он не вспомнил, что именно.
Кажется, у внука и старого пса намечается дружба. Во что она выльется - узнаем в следующей главе: