Я тебе не прислуга!
– Это на месяц, – сказала Валентина Петровна, поставив три огромных клетчатых сумки прямо посреди моей прихожей. – Ну, может, чуть больше. До конца августа.
Я смотрела на сумки. На три пары кроссовок у порога. На трёх детей, которые уже разбежались по квартире – старший Дима сразу к телевизору, средний Серёжа в кухню, восьмилетняя Катя куда-то в сторону моей спальни.
– Валентина Петровна, – начала я.
– Маринка, ну не смотри ты так! – она махнула рукой, будто я была несмышлёной кошкой, которую незачем слушать. – Ирка на лечение уехала. В Германию. Ты же знаешь, у неё с позвоночником плохо. Дети должны где-то быть.
Я про Иру всё знала. И про позвоночник. Но ещё я знала другое: что сегодня вторник, что завтра в десять утра у меня встреча с клиентом по видеосвязи, что через три дня нужно сдавать макеты рекламной кампании – большой заказ, за который мне должны были заплатить сто двадцать тысяч рублей. И что мой муж Алексей сейчас на вахте в Сургуте, вернётся только через три недели, и никакого «сейчас посоветуюсь» у меня не было. Ни с кем.
Семь лет я замужем за Алексеем. И семь лет Валентина Петровна приезжает без звонка, решает за нас обоих и смотрит на меня как на мебель в чужой квартире. Я уже устала считать, сколько раз так было. Она приезжала в воскресенье в восемь утра и будила нас звонком в дверь. Она звонила Алексею прямо во время наших ужинов и разговаривала с ним по полчаса, пока еда стыла. Она давала советы по ведению хозяйства, которые я не просила. Но в этот раз она привезла чужих детей и оставила их стоять посреди моей прихожей с тремя сумками.
Она ушла быстро. Чмокнула Катю в макушку, что-то шепнула Диме на ухо – и была такова. Ключи от своей машины бросила мне на тумбочку, как чаевые.
– Продукты сами докупите, мне ехать далеко, – крикнула уже с лестничной клетки.
Дверь захлопнулась.
Я стояла посреди прихожей с тремя чужими сумками и слушала, как Серёжа открывает холодильник. Один раз. Второй. Третий.
– Тётя Марина, – крикнул он, – а у вас сок есть?
Сока не было. Я вообще закупалась на одну себя – на рабочие обеды и завтраки. До конца недели у меня было полторы тысячи рублей на еду и мысль о том, что послезавтра клиент ждёт финальные макеты.
Я закрылась в спальне. Позвонила Алексею.
– Лёш, твоя мать привезла племянников. Трёх. До конца августа.
Пауза.
– Ну, они же дети. Что такого?
– Что такого? – я говорила тихо, потому что за дверью ходили чужие ноги. – Лёш, мне через три дня сдавать проект. Сто двадцать тысяч. Ты понимаешь, что это значит?
– Маринка, ну они маленькие. Сами себя займут.
Я положила трубку.
И только тогда, уже в тишине, я поняла, что на самом деле происходит. Дима старший – ему двенадцать. Серёже десять. Кате восемь. Дети сами себя не занимают. Дети хотят есть каждые два часа, они ссорятся из-за дурацких мелочей, они теряют вещи и зовут взрослого именно тогда, когда взрослый смотрит в монитор и пытается не потерять нить мысли. Я это знаю. У меня есть племянница. Но меня никто не спросил.
А ещё я знала другое: если бы Алексей был здесь, всё равно ничего не изменилось бы. Ведь он всегда так – «ну мама же хотела как лучше», «ну дети же маленькие», «ну ты же дома». Я уже даже не злилась. Просто смотрела на телефон и думала: вот так и живут семь лет.
Первые два дня я держалась.
Вставала в шесть утра, пока дети спали, и работала три часа. Потом кормила их завтраком – яйца, хлеб, остатки творога из холодильника. Потом пыталась работать ещё. Получалось плохо: Катя приходила с вопросами каждые двадцать минут, Серёжа ронял что-то на кухне, Дима врубал видео с телефона без наушников на полную мощность.
В первый день я потратила тысячу двести рублей на продукты. Три пакета – макароны, яйца, молоко, хлеб, сосиски, овощи. Минимум, чтобы никто не остался голодным.
На второй день я уже всё посчитала. Если кормить троих детей нормально – не кое-как, а нормально, три раза в день плюс перекусы, – это восемнадцать тысяч рублей в месяц. Только на еду. Про детское мыло, шампунь, пластыри, новые шнурки для Серёжи, у которого один оторвался на второй день, – я даже говорить не буду. А Валентина Петровна денег не оставила ни копейки.
Я позвонила ей в среду вечером.
– Валентина Петровна, нам нужно поговорить про деньги. На питание.
– Маринка, ну ты же дома сидишь! – голос у неё был такой, будто я прошу золото с потолка. – У тебя компьютер, работаешь когда хочешь. Неужели трудно покормить детей?
– Я работаю не «когда хочу». Я работаю по проектам с дедлайнами.
– Ну так и работай! Дети не мешают.
Я посмотрела на монитор. На макеты, которые я не закончила. На часы – половина одиннадцатого вечера. На сообщение от клиента: «Марина, завтра ждём финалки, всё в силе?»
– Всё в силе, – написала я клиенту.
Потом встала и пошла на кухню делать детям бутерброды на завтра.
Я делала их и думала: ведь это не первый раз. Ведь всё это уже было. Только раньше она приезжала сама – без предупреждения, с пирогами и советами, с тем своим взглядом ревизора. А теперь приехала и оставила троих чужих детей. Я не понимала, что нужно сделать, чтобы она хоть раз спросила разрешения. Наверное, ничего. Наверное, такие люди просто не спрашивают.
Я уложила бутерброды в контейнер. Убрала в холодильник. Погасила на кухне свет.
И только потом поняла, что даже не поела сама.
Дедлайн я провалила.
Не полностью – я сдала три макета из пяти. Но клиент написал вежливо и ясно: «Нам нужен полный комплект, мы не можем запускать кампанию частично. К сожалению, придётся пересмотреть условия». Пересмотр условий означал минус сорок процентов. Сорок восемь тысяч рублей ушли вместе с формулировкой «нарушение сроков».
Я сидела за столом и смотрела на это письмо.
За стеной Серёжа и Дима орали друг на друга из-за игры на планшете. Катя пришла и спросила, есть ли у меня цветные карандаши. Я сказала, что нет. Она ушла и через минуту вернулась: а можно взять твои маркеры со стола?
– Нет. Это рабочие маркеры. Не трогай стол.
Катя заплакала. Не потому что я была грубой – я говорила ровно. Просто восьмилетние дети иногда плачут, когда им говорят «нет», это нормально. Но в ту секунду я поняла, что если сейчас встану и пойду её утешать, то больше не вернусь за стол. Не потому что не захочу. Просто не смогу – голова уже не работала так, как нужно, и я это чувствовала.
Я позвонила Алексею.
– Лёша, я потеряла сорок восемь тысяч рублей. Из-за дедлайна.
– Ну Марин.
– Не «ну Марин». Сорок восемь тысяч. Это полтора твоих месячных оклада. Запиши, если забудешь.
– Мать не могла знать про твой проект.
– Я ей сказала. В первый же день.
– Она пожилой человек, Марин. Ира болеет. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Я всё понимала. Ира болеет – это правда. Дети ни в чём не виноваты – тоже правда. Но сорок восемь тысяч рублей исчезли, и никакое понимание их не вернёт. И на самом деле дело было уже не только в деньгах – дело было в том, что меня снова не спросили. Снова решили за меня. Снова я должна была просто принять и молчать.
– Лёша, или ты решаешь этот вопрос, или я решаю его сама. Выбирай.
– Марин, не драматизируй.
Я положила трубку.
Я сидела в тишине и думала: сколько ещё? Семь лет прошло. Семь лет этого «ты же дома сидишь», этих внезапных приездов, этих решений за меня. Я даже не могла вспомнить, когда последний раз Валентина Петровна позвонила и спросила: «Марина, можно я приеду?» Просто – можно ли. Одно слово. Такого не было ни разу за семь лет. И тут же пришла другая мысль: а Алексей ведь знал. Он всегда знал, как она делает. И всегда говорил «ну мама же». Значит, так ему удобнее. Значит, он выбрал.
Валентина Петровна приехала в субботу.
Без звонка – разумеется. В половине двенадцатого дня, когда я была в пижаме и пыталась наверстать работу, пока дети смотрели мультики. Она привезла пирог и соседку Людмилу Фёдоровну – видимо, чтобы та тоже посмотрела, как Марина живёт и справляется. Или не справляется.
– Вот, заехала проверить! – Валентина Петровна прошла в квартиру, огляделась и поджала губы. – Ну и как вы тут?
– Нормально, – сказала я.
– Нормально? – она посмотрела на раковину, где стояли чашки после завтрака. – Маринка, ну посуду-то можно помыть сразу. Детям нужен порядок.
Людмила Фёдоровна молчала, но смотрела.
– Дети сыты? – спросила свекровь тоном ревизора.
– Сыты.
– Катюша, иди сюда! – крикнула Валентина в сторону комнаты. – Бабуля Валя приехала!
Катя прибежала. Свекровь обняла её, потом выпрямилась и снова посмотрела на меня – тем взглядом, которым смотрят на нанятую помощницу, выполнившую работу так себе.
– Ты, Марина, всё-таки дома сидишь. Могла бы и постараться. Детям нужен режим, внимание. Я понимаю, что тебе тяжело, но ведь это дети. Не чужие же.
Вот это слово – «не чужие» – она произнесла с такой интонацией, что оно означало ровно обратное. Чужие. И я, и она, и все мы – чужие, но ты, Марина, будь добра делать что положено и не возникать.
Людмила Фёдоровна кивнула. Слегка, едва заметно – но кивнула.
Я почувствовала, как правая рука сжалась в кулак. Пальцы побелели.
Семь лет. Семь лет этого голоса, этих взглядов, этого «ты же дома сидишь». Семь лет я каждый раз думала: ну сейчас не стану, промолчу, не то время и не то место. А только что я потеряла сорок восемь тысяч рублей. Десять дней чужих детей. Чашки в раковине – только потому что с шести утра работала и не успела помыть. И вот она стоит и объясняет мне про порядок. При соседке.
Я смотрела на Валентину Петровну и думала: она ведь даже не понимает. Она на самом деле уверена, что права. Что я должна. Что это само собой разумеется. И никакой разговор ничего не изменит. Я пробовала разговаривать – три дня назад, про деньги. Ничего не изменилось. Я пробовала говорить с Алексеем. Ничего не изменилось. Значит, нужно сделать что-то, что уже нельзя будет проигнорировать.
Не то время.
Не то место.
Людмила Фёдоровна здесь.
Я разжала руку. Пальцы не слушались.
– Валентина Петровна, – сказала я. – Подождите минуту.
Я пошла в комнату, где стояли сумки. Три клетчатых баула – Дима, Серёжа, Катя. Начала собирать вещи методично: футболки, шорты, пижамы. Кроссовки у двери – поставила рядом.
– Марина? – голос свекрови из прихожей.
– Одну секунду.
Я вышла с первой сумкой.
Валентина Петровна смотрела на меня. Людмила Фёдоровна – тоже. Катя прижалась к свекрови.
– Что это? – тихо спросила Валентина.
– Вещи. Собрала.
– Зачем?
Я поставила сумку у порога. Вернулась за второй.
– Марина! – голос стал громче. – Что ты делаешь?
– Собираю вещи детей, – сказала я ровно. Я даже удивилась, насколько ровно у меня это вышло. – Вы сейчас едете обратно. Возьмёте их с собой.
– Да ты– – она осеклась, покосилась на Людмилу Фёдоровну, снова посмотрела на меня. – Да ты в своём уме?
– В своём. – Я вышла с третьей сумкой. Кроссовки. Катина панамка. Серёжин планшет в чехле. – Валентина Петровна, я скажу вам сейчас, здесь, прямо. Я вам не прислуга. Детей я вам не брала. Денег вы не оставили. Я потеряла сорок восемь тысяч рублей за эти десять дней – упустила проект, потому что не могла нормально работать. Детей я кормила. Смотрела за ними. Но больше не буду.
– Да как ты смеешь! – она выпрямилась и стала казаться больше. – Это дети! Маленькие дети! Ира болеет! У тебя что, сердца нет?
– Есть. Именно поэтому я кормила их десять дней. Но я не Ирина няня и не ваша. И никогда не соглашалась ею быть.
– Людмила, ты слышишь? – свекровь повернулась к соседке. – Слышишь, что она говорит?
Людмила Фёдоровна молчала. Непонятно было, что она думает. Может, «правильно». Может, «ужас». Скорее всего, и то и другое одновременно.
– Дима, Серёжа, – позвала я в сторону комнаты, – оденьтесь, пожалуйста. Бабуля Валя вас забирает.
– Марина, – голос свекрови упал до шёпота, что было страшнее любого крика, – ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? С нашей семьёй?
– Понимаю. И всё равно прошу вас забрать детей.
Она смотрела на меня долго. Потом что-то изменилось в её лице.
– Хорошо, – сказала она очень тихо. – Хорошо, Марина.
Она надела куртку. Застегнула пуговицы – все, одну за другой, не торопясь. Помогла Кате обуться.
– Дима. Серёжа. Идём.
Мальчики вышли из комнаты. Дима посмотрел на сумки, потом на меня. Ничего не сказал. Взял свой баул.
Они ушли.
Людмила Фёдоровна уходила последней. У порога задержалась на секунду и посмотрела на меня. Я не поняла этот взгляд. Сочувствие? Осуждение? Уважение? Всё вместе?
Дверь закрылась.
Я стояла в пустой прихожей.
На полу осталась одна вещь – Катина розовая резинка для волос. Маленький кружок с цветочком.
Я подняла её. Подержала в руке.
Было тихо. Совсем тихо – и такой тишины в квартире не было десять дней. Ноги чуть дрожали, я заметила это только сейчас, когда всё уже закончилось. Я не знала, правильно ли сделала. Я даже не была уверена, что сделала это правильно по форме – не так, не там, не при тех людях. Но я знала точно одно: я это сделала сама. Никто не вмешался, никто не помог. Я сама сказала то, что думала семь лет.
Я дошла до кухни. Налила воды. Выпила стоя.
И только потом помыла чашки.
Вечером я открыла ноутбук и написала клиенту. Объяснила ситуацию – коротко, без лишнего. Попросила неделю на финальные макеты. Клиент ответил через час: «Хорошо, Марина. Ждём до пятницы».
Я сделала всё за три дня. Хорошо, даже лучше, чем планировала изначально.
Алексею написала сообщение: «Дети у твоей матери. Когда вернёшься – поговорим».
Он позвонил через двадцать минут. Я не взяла трубку.
Не потому что злилась. Просто у меня был дедлайн.
Прошло три недели.
Алексей вернулся с вахты. Мы поговорили – долго, тяжело, без крика. Он слушал. Это уже хоть что-то.
Валентина Петровна не звонит. Алексей ездит к ней раз в неделю – один. Говорят, она рассказывает соседям, что невестка выгнала детей на улицу. Это не так, но я уже давно не удивляюсь тому, как она пересказывает события.
Племянники уехали к Ире – та закончила первый курс лечения и забрала их к себе.
По ночам я сплю спокойно. Без чужих шагов, без чужих голосов.
Только иногда думаю про Катину резинку. Она до сих пор лежит у меня на подоконнике.
Я правильно сделала? Или всё-таки перегнула – дети же ни в чём не виноваты?