– Чего рожать, если денег нет? – сказал свёкор и поставил кружку на стол так, будто поставил точку в разговоре. – Мы вот в СССР как-то справлялись.
Я стояла у плиты и мешала суп. Лёва спал в соседней комнате – восемь месяцев, четыре с половиной килограмма живого тепла. Три часа я готовила к этому воскресному обеду. Запекала курицу, чистила картошку, резала салат. Геннадий Петрович приехал в половину второго, разулся в прихожей, прошёл на кухню и с порога начал.
Четыре года я слушаю это – с того самого дня, когда Артём привёл меня знакомиться. Тогда свёкор тоже что-то сказал про деньги. Про то, что молодые нынче мягкие, не умеют экономить, не умеют работать руками. Я тогда ещё улыбнулась вежливо и подумала: ничего, привыкнет.
Не привык.
Артём работает менеджером в логистической компании. Пятьдесят восемь тысяч в месяц – это его зарплата. Хорошая, да. Мы не голодаем. Но Москва есть Москва: аренда квартиры забирает двадцать две тысячи, коммуналка – четыре с половиной, интернет и телефоны – полторы. Итого двадцать восемь тысяч только за то, чтобы просто жить под крышей.
Когда я была в декрете – восемь месяцев уже, – моя выплата составляла четырнадцать тысяч рублей. Ровно столько. Памперсы на Лёву – три с половиной тысячи в месяц. Смесь, потому что с грудным молоком не вышло, я не буду объяснять почему, это моё дело, – четыре двести. Детский крем, присыпка, жаропонижающее, капли от коликов – ещё тысяча пятьсот. Итого только на базовые нужды ребёнка уходило девять тысяч двести рублей. Почти всё, что я получала.
Оставшиеся четыре тысячи восемьсот рублей – это был мой «доход».
Геннадий Петрович про эти цифры не знал. Не спрашивал. Зачем – он же сразу знал ответ. Знал, что мы «транжирим», что «в его время» всё было иначе, что молодые нынче не умеют считать.
Я умею считать. Я бухгалтер по образованию.
– Геннадий Петрович, – сказала я тогда, не оборачиваясь от плиты, – а сколько вы платили за квартиру в восемьдесят седьмом году?
Он помолчал. Потом сказал:
– Ну, рублей пять. Может, семь.
– А зарплата у вас какая была?
– Сто двадцать инженерская. Потом сто сорок.
– Понятно, – сказала я.
Я не стала считать вслух. Ещё не время было. Я помешала суп и позвала всех обедать.
Артём ел молча. Он всегда молчит, когда отец говорит. Четыре года – и я уже не жду, что он что-то скажет. Привыкла.
Геннадий Петрович ел и продолжал. Про то, что Лёву надо приучать к общему столу, нечего «баловать смесями». Про то, что дети в СССР ели всё подряд и вырастали здоровыми. Про то, что «нынешние родители всё усложняют».
Я положила ложку. Посмотрела на него.
– Лёве восемь месяцев, – сказала я. – Педиатр дала нам план прикорма. Мы его выполняем.
– Педиатры нынче только деньги берут, – отмахнулся свёкор.
– Наш педиатр государственная, – ответила я. – Бесплатно.
Он снова отмахнулся. Такой жест – будто слова мои улетают куда-то в сторону и там растворяются, не долетев до него.
Артём намазал хлеб маслом. Промолчал.
Второй раз Геннадий Петрович приехал через неделю – в следующее воскресенье. И через воскресенье после. Они с Артёмом договорились, что будут ездить каждые выходные, «пока внук маленький». Четыре раза в месяц. Я накрывала стол, готовила, убирала потом. Три часа готовки плюс час уборки – четыре часа каждое воскресенье. Шестнадцать часов в месяц. Я не сплю толком с рождения Лёвы, у меня за ночь бывает три подъёма – и всё равно каждое воскресенье встречаю человека, который приходит меня учить жить.
В тот второй приезд свёкор решил объяснить мне про детское питание подробнее.
– Вот мы Артёма кормили тем, что сами ели. С полугода – суп, кашу, всё. Никаких баночек.
– Баночки – это не блажь, – сказала я. – Это возрастное питание без соли, без специй, без аллергенов. Педиатрические стандарты изменились за сорок лет.
– Сорок лет, – усмехнулся он. – Артём вырос здоровым.
– Артём вырос здоровым в условиях, которых у нас нет, – сказала я и повернулась к нему. – Геннадий Петрович, у вас была государственная квартира?
Он посмотрел на меня с удивлением.
– Ну, была.
– Ясли бесплатные?
– Да, конечно.
– Садик бесплатный?
– Ну да.
– Медицина бесплатная, путёвки в санаторий по профсоюзу, летний лагерь бесплатный?
– Это всё было, да. Государство о людях думало.
– Вот именно, – сказала я. – У вас было государство, которое брало на себя большую часть расходов на ребёнка. У нас его нет. Поэтому мы платим за всё сами. За квартиру платим сами, за питание платим сами, за медицину платим сами – даже если врач государственный, то лекарства мы покупаем. Это разные условия, Геннадий Петрович. Совсем разные.
Он помолчал. Долго.
Потом сказал:
– Всё равно молодёжь нынче мягкая.
Артём в этот момент вышел за добавкой. Не слышал. Или сделал вид.
Геннадий Петрович уехал немного тише обычного. Я подумала: может, что-то дошло. Но я уже тогда знала – ненадолго.
Через две недели он приехал снова – на этот раз не один. Привёз свою сестру, Артёмову тётю Валентину, которую я видела до этого дважды. «Проездом, ненадолго» – сказал Артём по телефону. Ненадолго растянулось на четыре часа.
Я в тот день плохо спала. Лёва снова резал зубы – третью ночь подряд. В три часа он орал так, что мы оба вскочили с Артёмом, и потом я укачивала его ещё час, стоя посреди комнаты, потому что стоя он успокаивался лучше. Артём лёг обратно – ему утром на работу, я понимаю, я не в обиде. Я стояла и качала. В четыре пятнадцать Лёва затих. В четыре тридцать я легла. В семь он снова проснулся.
Когда в час дня позвонил Артём и сказал про отца и тётю, я уже два часа пыталась уложить Лёву на дневной сон и никак не могла. Голова гудела. Я сказала: хорошо, приезжайте.
Успела сварить суп. Нарезала колбасы, сыра, достала хлеб. Это был не мой уровень – обычно я делаю горячее нормальное. Но в тот день не было сил.
Валентина оказалась доброжелательной тёткой лет шестидесяти, она сразу попросила посмотреть на Лёву и умилилась. А Геннадий Петрович оглядел стол и сказал:
– Скромно сегодня.
Он не злобно это сказал. Он вообще редко злобно говорит. Он говорит как человек, который просто фиксирует факты. Стол мог бы быть богаче – факт зафиксирован, идём дальше.
– Лёва плохо спит третью ночь, – сказала я. – Зубы.
– А, ну да, – сказал он. – Артём тоже зубы резал, ничего страшного. Нашатырём мазали дёсны. Помогало.
– Нашатырём нельзя, – сказала я.
– Да ладно, – отмахнулся он. – Вырос же.
Валентина что-то сказала про то, что сейчас много чего «нельзя», а раньше всё можно было и все живые. Я налила им суп и пошла в комнату – Лёва снова захныкал.
Я взяла его на руки. Прижала к себе. Он ткнулся мне в шею и затих на секунду.
В кухне Геннадий Петрович говорил что-то Артёму – я слышала обрывки. Что Марина устаёт – ну и что, все устают. Что раньше в коммуналках жили по три семьи. Что нынешние дети слишком нежные – и родители такие же.
Лёва смотрел на меня серьёзными глазами – такими, как будто уже всё понимает.
– Ничего, – сказала я ему тихо. – Всё хорошо.
Он мне поверил. Потянулся ручкой к моей щеке и ткнул пальцем – маленьким, тёплым, мягким.
Я постояла так несколько минут. Потом вышла обратно и убрала тарелки.
Гости уехали в шесть. Я вымыла посуду, покормила Лёву, уложила. Легла в половину одиннадцатого и уснула раньше, чем успела подумать хоть что-нибудь.
Это был пятый или шестой такой визит за восемь месяцев. Я перестала считать – просто потому что каждый раз примерно одно и то же. Приезжают. Едят. Говорят. Уезжают. Я убираю.
Геннадий Петрович за всё это время ни разу не спросил: «Марина, чем помочь?» Не привёз ничего для Лёвы. Не предложил посидеть с внуком, чтобы я поспала час. Не сказал Артёму: «Сынок, помоги жене».
Зато каждый раз говорил, как надо жить.
Артёму исполнилось тридцать три в начале ноября. Мы решили позвать людей домой – его родителей, двух его друзей с жёнами. Небольшой ужин, шесть человек взрослых плюс Лёва.
Я готовила весь день. Встала в семь, Лёва поднял меня в шесть сорок пять – у него резались зубы, он плохо спал всю неделю, я тоже. К двенадцати я сделала холодец, запекла мясо, нарезала три вида салата, сделала нормальный торт – бисквитный, со сметанным кремом, как любит Артём. К двум часам накрыла стол. В половину третьего приехали гости.
Геннадий Петрович пришёл в настроении. Громкий, самодовольный – таким он бывает, когда чувствует аудиторию. Артёмовы друзья его знали, здоровались уважительно: всё-таки отец.
Первый час прошёл хорошо. Тосты, смех, мясо оказалось удачным – все хвалили. Я несла тарелки, убирала пустые, успевала проверить Лёву в комнате – он лежал в кроватке и что-то гулил. Я улыбалась гостям и думала о том, что завтра надо купить смесь, заканчивается.
А потом Геннадий Петрович сказал это.
Просто так. Между тостом за сына и разговором про футбол. Как бы между прочим, как бы ни к кому конкретно:
– Они тут живут на шее у Артёма. Марина в декрете сидит – ну что делать, ребёнок. Но всё равно – мужик один тянет семью, это непросто.
За столом стало чуть тише.
Артём потянулся за вилкой.
Я почувствовала, как что-то сжалось у меня в груди – не больно, а твёрдо. Как будто там что-то встало на место. Окончательно.
Четыре года. Шестнадцать часов в месяц у этой плиты – это почти двести часов в год, если считать. Я считала. Не считая беременности, когда работала до седьмого месяца и слышала то же самое. Не считая восьми месяцев декрета с тремя подъёмами за ночь. Не считая того, что он ни разу не спросил, как я. Не привёз ничего, не предложил помощи, не сказал Артёму «сынок, помоги жене».
«Живут на шее».
Я поставила тарелку. Выпрямилась.
– Геннадий Петрович, – сказала я. Негромко. – Можно уточнить?
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. Не ждал.
– Уточните, пожалуйста: сколько именно мы у вас взяли за четыре года? Назовите сумму.
За столом стало совсем тихо.
– Ну, я не в том смысле... – начал он.
– В каком смысле? – спросила я. – Артём зарабатывает пятьдесят восемь тысяч. Я получаю четырнадцать декретных. Из этих семидесяти двух – двадцать две за аренду, четыре с половиной за коммуналку, девять двести только на нужды Лёвы: памперсы, смесь, лекарства. Итого больше трети дохода уходит ещё до еды. Остаток – на троих в Москве. Это называется – укладываться в бюджет. Не «шея».
Он открыл рот.
– И я хочу спросить, – продолжила я. Голос у меня был ровный, я сама удивилась. – Вы сказали «живут на шее». Чьей шее? За четыре года вы приезжаете каждое воскресенье. Я готовлю. Каждый раз. Три часа минимум. Сегодня – весь день. Вы назвали хоть раз это работой?
– Марина, – сказал Артём тихо.
– Нет, Артём, – сказала я. – Подожди. – И снова повернулась к свёкру. – Вы сказали, что в СССР справлялись. Правильно. У вас была государственная квартира, за которую вы платили семь рублей при зарплате сто сорок. Бесплатные ясли. Бесплатный садик. Профсоюзные путёвки. Это не «вы справлялись» – это государство за вас справлялось. У нас этого нет. У нас есть только то, что мы зарабатываем. И мы справляемся. Без вашей помощи – потому что помощи не было. Ни разу.
Геннадий Петрович смотрел на меня. Красный стал. Не от злости – я видела, что не от злости. От чего-то другого.
Артёмовы друзья смотрели в тарелки.
– Это день рождения, – сказал наконец свёкор. Глухо.
– Да, – согласилась я. – Именно поэтому я хочу, чтобы сегодня больше не звучало слово «шея». Это день рождения Артёма. Давайте выпьем за него.
Я взяла свой бокал.
Пауза была долгой. Потом кто-то из Артёмовых друзей кашлянул и сказал что-то нейтральное – про тост. Все подняли бокалы. Выпили.
Геннадий Петрович выпил тоже. Молча.
Через час они с женой уехали. Раньше обычного – сослались на усталость.
В прихожей свёкор обулся, не глядя на меня. Сказал Артёму «ну, с днём рождения». Кивнул мне. Вышел.
Я закрыла дверь.
Артём стоял рядом и смотрел на меня.
– Ты могла сказать это не при людях, – сказал он наконец.
– Он сказал при людях, – ответила я. – «На шее» – при твоих друзьях.
Артём помолчал. Долго.
– Ты права, – сказал он тихо. – Я должен был сам сказать. Давно.
Я не ответила. Пошла проверить Лёву.
Он спал. Маленький, тёплый, с чуть приоткрытым ртом. Я постояла над кроваткой минуту. Подышала.
Потом пошла убирать со стола.
Прошло три недели. Геннадий Петрович не звонит. Артём ездит к родителям сам – раз в две недели, без меня. Приезжает молчаливый, и я не спрашиваю.
Свекровь написала мне в мессенджер: «Марина, ты обидела папу. Он переживает». Я прочитала. Не ответила. Убрала телефон.
Воскресенья теперь мои. Я варю что хочу. Или не варю вообще – заказываем еду, едим из контейнеров прямо на диване, и Лёва сидит между нами и тянется к нашим ложкам. Смешной такой.
Три часа каждое воскресенье – это теперь мои три часа.
Только вот одно не даёт покоя.
Правильно я сделала – или день рождения мужа был не тем местом?