Глава 10
Субботним утром Оля проснулась с ощущением, что внутри нее звенит тугая, натянутая струна. Она выглянула в окно. Город тонул в молочном, сыром тумане, но сквозь него уже пробивалось робкое, бледно-золотое солнце. День обещал быть ясным.
Решение созрело мгновенно, едва она открыла глаза. Она едет.
Сергей, узнав, что она собралась «к тетке в область — помочь с соленьями», лишь отмахнулся. Его квадратная челюсть была занята пережевыванием бутерброда, а синие глаза уставились в телевизор, где шла какая-то автомобильная передача. Он не спросил ни адреса, ни времени возвращения. Оля скользнула за дверь с легким рюкзачком, в котором лежали пирог, купленный накануне, и маленький букетик поздних хризантем.
Электричка была полупустой. Оля села у окна, прижалась лбом к холодному, вибрирующему стеклу и смотрела, как город постепенно отступает, редеет, превращаясь в лоскутное одеяло из полей, перелесков и редких деревенек. Ее отражение — бледное лицо с огромными, светло-карими глазами и мягким ртом, тронутым легкой улыбкой — плыло поверх пейзажа. В вагоне пахло железной дорогой, старым дерматином, и от этого запаха, странного, но знакомого, на душе становилось легче.
Станция встретила ее тишиной. Такой тишины Оля не слышала с тех пор, как уехала из своей деревни. Это была не та тишина, что в пустой квартире — давящая, полная ожидания, — а просторная, живая тишина, в которой слышно было, как ветер шуршит в пожухлой траве и где-то далеко перелаиваются собаки. Воздух был прозрачен и густ одновременно, настоян на хвое, влажной земле и слабом, горьковатом дымке.
Она пошла по узкой, разбитой асфальтовой дороге, уходящей вверх, к виднеющемуся на холме дачному поселку. Вокруг стояли голые, черные от сырости деревья, но кое-где на ветках еще дрожали последние, огненно-рыжие листья. Оля вдыхала полной грудью, и городская тяжесть, скопившаяся в легких, постепенно растворялась.
Дом Николая Алексеевича она узнала сразу — по описанию, которое он дал тогда на кухне, и по какой-то интуиции. Это был старый, бревенчатый дом с мезонином, потемневший от дождей и времени, но крепкий и ладный. Высокая крыша, крытая выцветшим шифером, наличники на окнах, украшенные нехитрой резьбой, и крыльцо в три ступеньки. За домом раскинулся сад, а прямо перед калиткой росла огромная, корявая яблоня. Ее ветви, голые и узловатые, тянулись к небу, и на самой верхушке висели два-три сморщенных, забытых яблока.
Калитка скрипнула, и этот звук, простой и уютный, почему-то отозвался в Олином сердце острой нежностью. Она прошла по дорожке, посыпанной гравием, и хотела уже постучать в дверь, когда услышала голос:
— Сюда. Я здесь.
Он стоял за домом, у старой, сложенной из дикого камня печи-мангала. Николай Алексеевич был одет по-домашнему, но даже в этом облике сохранял то самое, поразившее ее когда-то достоинство. На нем был толстый, крупной вязки свитер серого цвета, старые вельветовые брюки и высокие, стоптанные сапоги. На голову, прикрывая высокий лоб с залысинами, была надета выцветшая кепка. Его аккуратная серебристая борода блестела на солнце, а глаза-льдинки смотрели на нее с теплым, чуть насмешливым прищуром.
— Все-таки приехала, — сказал он, и в его низком, с хрипотцой голосе прозвучала нотка удовлетворения. — Упрямая.
— Я обещала, — ответила Оля, и голос ее чуть дрогнул от волнения. Она протянула ему пирог и хризантемы. — Вот. Это вам.
Николай Алексеевич принял подарок, и его сухие, длинные пальцы на мгновение коснулись ее руки. Прикосновение было теплым и мимолетным, как касание крыла. Он опустил глаза к цветам, и его лицо, обветренное и морщинистое, вдруг смягчилось.
— Хризантемы, — проговорил он задумчиво. — Поздние цветы. Самые стойкие. Спасибо, Оля. Пойдем в дом, поставлю чайник.
Внутри дом оказался именно таким, каким она его представляла. Небольшие комнаты, обшитые потемневшим деревом, простая, но добротная мебель, пучки сухих трав, свисающие с потолочной балки, и целые батареи книг на самодельных стеллажах. Пахло здесь чудесно — сухим деревом, яблоками, воском и легким, едва уловимым запахом табака. У окна стояло старое кресло-качалка с клетчатым пледом, а на подоконнике выстроились горшки с геранью. Оля замерла, впитывая каждую деталь. Это был не просто дом. Это был мир.
Они сели за большой деревянный стол, покрытый льняной скатертью. Николай Алексеевич заварил чай в пузатом, глиняном чайнике, нарезал пирог. Его движения были неторопливы и точны — так двигаются люди, привыкшие делать все сами и находить в этом удовольствие.
— Рассказывай, — просто сказал он, подвинув к ней кружку. — Как дышится?
И Оля заговорила. Сначала робко, подбирая слова, потом все свободнее. Она не рассказывала об изменах — об этом она не могла говорить никому и никогда. Но она рассказывала о городе, о работе в «Рассвете», о том, как чувствует себя чужой в толпе, о том, как не хватает воздуха. Он слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая. Его выцветшие синие глаза были устремлены на нее, и в них не было ни жалости, ни назойливого любопытства — только спокойное, мудрое внимание.
— Воздуха не хватает, — повторил он, когда она умолкла. — Да. Это город. Он высасывает. Но знаешь, Оля… иногда нам кажется, что нас душит место, а на самом деле нас душит ложь. Ложь, в которой мы живем.
Она вздрогнула и вскинула на него глаза. Неужели он догадывается? Неужели знает? Но его лицо было безмятежно.
— Я не знаю, о чем ты молчишь, — продолжил он тихо, словно читая ее мысли. — И знать не хочу. Но я вижу: ты носишь в себе то, что не можешь высказать. Это тяжелая ноша. Я просто хочу, чтобы ты знала — здесь можно молчать. И это тоже будет правильно.
Что-то в груди Оли надломилось. Не с болью — с облегчением. Она опустила голову, и ее пепельно-русые волосы упали, скрыв лицо. Она не заплакала, но плечи ее чуть дрогнули.
— Спасибо, — прошептала она.
Он не ответил. Просто налил ей еще чаю.
Они провели вместе несколько часов. Гуляли по саду — он показывал ей свои владения. Старые, обнаженные яблони, кусты смородины, укрытые лапником, парник, заботливо обтянутый пленкой. Рассказывал о сортах, о прививках, о том, как готовит сад к зиме. Его голос, низкий и спокойный, убаюкивал, завораживал. Оля шла рядом, кутаясь в пальто, и чувствовала, как с каждым шагом уходит напряжение, сковывавшее ее месяцами.
Он показал ей мастерскую — крошечный сарайчик с верстаком, где пахло стружкой и лаком. На стенах висели инструменты, а на полке стояли вырезанные из дерева фигурки — птицы, звери, какие-то сказочные существа.
— Это мое лекарство от тоски, — усмехнулся он. — Когда внутри непогода, я беру дерево и режу. Дерево — оно живое, теплое. Оно забирает плохое и дает покой.
— Можно мне попробовать? — спросила Оля, трогая кончиками пальцев гладкую, отшлифованную фигурку совы.
— Непременно, — серьезно ответил он. — В следующий раз.
Солнце клонилось к закату, когда он провожал ее на станцию. Они стояли на перроне, продуваемом холодным ветром, и молчали. Электричка уже показалась из-за поворота. Оля обернулась к Николаю Алексеевичу, чтобы попрощаться, и неожиданно для себя сказала:
— Можно я приеду еще? В следующий выходной?
Он посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. Его высокий лоб с залысинами, его серебряная борода, его выцветшая синева глаз — все это в лучах заката казалось высеченным из камня.
— Приезжай, — просто ответил он. — Я буду ждать.
Всю дорогу обратно Оля смотрела в темное окно и улыбалась. Город встретил ее шумом, грязью и запахом гари. Сергей спал лицом к стене. Она легла рядом, на самый край, и закрыла глаза. Перед мысленным взором стоял дом у старой яблони, и впервые за долгое время ей снились не кошмары, а сухие травы и тепло деревянных стен.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ