Глава 11
Ноябрь укутал дачу серым, стылым одеялом. Небо набрякло, обещая первый снег, но Оля ничего этого не замечала. Она приезжала теперь каждые выходные — сбегала из душной квартиры, как сбегают из тюрьмы. И каждая электричка уносила ее все дальше от старой жизни и все ближе к нему. То, что началось как тихое убежище, превратилось в эпицентр урагана.
В то утро она сошла с поезда, когда небо только начинало сереть. В воздухе кружились редкие, робкие снежинки. Оля не чувствовала холода. Внутри нее, под тонкой кожей, под дешевым пальто, бежал огонь. Она шла знакомой дорогой — мимо голых, окоченевших берез, мимо замерзшего пруда, подернутого первым ледком, — и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Он ждал ее у калитки. В своем неизменном сером свитере, в надвинутой на высокий лоб кепке. Его сухие, длинные пальцы сжимали черенок лопаты — он чистил дорожку от наледи. Когда он поднял на нее глаза, его выцветшая синева вспыхнула таким молодым, таким неистовым огнем, что у Оли подогнулись колени. Он бросил лопату, подошел к ней, взял за плечи и, не проронив ни слова, прижал к себе. Его объятие было крепким, почти отчаянным. Сквозь толстую шерсть свитера она слышала глухой, частый стук его сердца.
— Замерзла, — хрипло сказал он, и это слово прозвучало не как констатация факта, а как ласка.
— Нет, — выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо, вдыхая запах сухого дерева, табака и его кожи. — Совсем нет.
Они вошли в дом. В печи уже весело потрескивали березовые поленья, и в комнате стоял тот особый, густой жар, который обволакивает и расслабляет. Но Олю била дрожь — не от холода, а от напряжения, скопившегося между ними за все эти недели.
Николай Алексеевич помог ей снять пальто, и его пальцы, сухие и горячие, чуть задержались на ее плечах. Она стояла перед ним в простом, обтягивающем свитере, под которым остро вырисовывались ключицы и маленькая, почти девичья грудь. Джинсы подчеркивали стройные бедра и длинные ноги. Ее пепельно-русые волосы, влажные от снежинок, прилипли к вискам, а большой, мягкий рот чуть приоткрылся, обнажая влажную полоску зубов. Медовые глаза, огромные на бледном от мороза и возбуждения лице, смотрели на него с беззащитным, голодным вопросом.
— Оля, — произнес он глухо, и в его голосе прозвучала мука. — Ты же понимаешь… что происходит?
Она молча кивнула. Понимала. С первой минуты, с первого взгляда на этой проклятой свадьбе, она понимала.
Он протянул руку и медленно, словно спрашивая разрешения, коснулся ее щеки. Провел подушечками пальцев по скуле, по виску, заправил влажную прядь за ухо. Его прикосновение было легким, как перышко, но от него по коже Оли пробежал электрический разряд. Она инстинктивно прикрыла глаза и чуть повернула голову, прижимаясь губами к его ладони. Почувствовала вкус соли и древесной смолы.
Этот жест, сам по себе невинный, сломал последние барьеры. Николай Алексеевич тихо, почти зверино застонал и притянул ее к себе. Его губы нашли ее рот. Поцелуй был не грубым, не таким, как у Сергея — нахрапистым и самоуверенным, — а глубоким, изучающим, в нем чувствовался многолетний голод и страх спугнуть. Его серебристая борода мягко колола ее подбородок и верхнюю губу. Оля отвечала, в первый раз в жизни вкладывая в поцелуй всю себя. Их языки встретились, и она почувствовала, как дрожат его руки на ее талии.
Оторвавшись, он посмотрел на нее. Его лицо — с высоким лбом, прорезанным морщинами, с аккуратной бородой и заострившимися скулами — было напряжено до предела. Глаза потемнели, стали не выцветшими, а синими-синими, как у сына в редкие моменты искренности.
— Я не должен, — сказал он. — Я себе этого не прощу.
— А я тебе не прощу, если ты остановишься, — выдохнула Оля, и ее слова упали в тишину, как камень в воду.
Ответом ей стало его молчание — и его действие. Он подхватил ее на руки — она оказалась невесомой, хрупкой, как сухая травинка, — и понес к старому, застеленному лоскутным одеялом дивану у печи. Положил ее на спину и склонился над ней. Языки пламени из печной дверцы плясали на его лице, на ее бледной коже, на потолочных балках. Комната наполнилась оранжевым, дрожащим светом.
Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценную реликвию. Стащил свитер, обнажив ее плечи — острые, белые, с голубоватыми тенями в ямках ключиц. Припал губами к впадинке меж ними, и Оля выгнулась навстречу, вцепившись тонкими пальцами в его волосы — седые, еще густые на затылке. Его руки, с длинными пальцами и выступающими венами, скользнули по ее ребрам, сжали ее грудь, и она тихо, гортанно застонала.
— Красивая, — шептал он, целуя ее плечи, шею, веки. — Боже мой, Оля. Ты даже не знаешь, какая ты красивая.
И она верила ему. Верила, как не верила никому. Потому что в его голосе было преклонение.
Она сама потянулась к его свитеру, дернула край, помогая снять. Под ним оказалось сухое, жилистое тело, еще сохранившее следы былой силы. Кожа на плечах была бледной и гладкой, только на груди темнела седая поросль, спускавшаяся дорожкой вниз. Оля провела ладонью по его груди, по ребрам, чувствуя, как бьется под ними его сердце — сильно, но неровно, с перебоями.
— Я боюсь тебя сломать, — признался он, нависая над ней.
— Не сломаешь, — ответила она, обхватывая его поясницу длинными, худыми ногами и притягивая к себе.
Их тела встретились, как встречаются две волны — сильно и неизбежно. Он был неспешен, внимателен, каждое движение дышало опытом и благоговением. Оля же впервые узнала, что страсть может быть не животной схваткой, а разговором без слов. Она подавалась ему навстречу, выгибалась, стонала, сжимая его предплечья так, что на бледной коже оставались следы от ногтей. Их дыхание смешалось, они смотрели друг на друга в упор, не отрываясь, и в этом взгляде было больше непристойности, чем в самом акте. Его выцветшая синева впитывала ее беззащитность, а ее медовые глаза тонули в его нежности.
Финал настиг их одновременно — острый, как удар молнии. Оля вскрикнула, прикусив его плечо, чтобы не закричать в голос, и он, тяжело дыша, уткнулся лицом в ее влажные, разметавшиеся по подушке волосы.
Они лежали молча, оглушенные. Огонь в печи почти затух, и по комнате поползли прохладные щупальца ноябрьского вечера. Николай Алексеевич поднялся, накинул клетчатый плед на ее обнаженное, все еще дрожащее тело и сам закутался в свитер.
Оля смотрела на него, не в силах пошевелиться. Теперь между ними пролегла пропасть — пропасть содеянного. Она переспала с отцом своего мужа. Эта мысль должна была ужасать, но вместо ужаса она чувствовала только покой. Глубокий, как дно колодца.
— О чем ты думаешь? — тихо спросил он, сидя на полу у дивана и поглаживая ее прохладные, с голубоватыми прожилками пальцы.
— О том, что я ни о чем не жалею, — ответила она, и ее голос, хрипловатый после стонов, прозвучал удивительно твердо.
Николай Алексеевич поднял на нее глаза. В их выцветшей синеве стояла мука, смешанная с обожанием.
— Я позволил себе слишком много, — начал он.
— Замолчи, — мягко перебила она. — Пожалуйста. Не сейчас. Просто побудь со мной.
Он кивнул. За окном повалил густой, белый снег — первый в этом году. Он падал беззвучно, укрывая сад, яблони, весь этот маленький, потаенный мир. Оля смотрела на снег и чувствовала, как внутри нее что-то окончательно перерождается. Она больше не была женой Сергея. Она больше не была кассиршей из «Рассвета». Она стала женщиной, которая любит. И эта любовь, какой бы запретной и трагичной она ни была, была настоящей.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ