Андрей полз уже четвертые сутки. Ноги он перестал чувствовать еще вчера, когда провалился в ледяную жижу незамерзшего болота. Сапоги, хлюпающие грязной водой, стали тяжелыми, как кандалы, но снять их означало верную смерть. Октябрь 1944 года в этих краях выдался лютым, с ранними заморозками и ветром, который, казалось, сдирал кожу с лица.
Андрей был дезертиром. Это слово стучало у него в висках громче собственного пульса. Не трусом, нет, он так себя не считал. Просто под Витебском, когда их роту накрыло минометным огнем так плотно, что земля перемешалась с небом и человеческим мясом, что-то в его голове щелкнуло и сломалось. Он видел, как лейтенанту оторвало голову, видел, как его лучший друг, с которым они делили махорку, превратился в кровавое месиво за секунду. И Андрей побежал. Побежал не в атаку, а в лес, в спасительную темноту ельника. Инстинкт зверя пересилил долг советского солдата. Теперь назад дороги не было. Сзади был расстрельный взвод, впереди бесконечная равнодушная тайга.
Он шел на восток, подальше от фронта, надеясь затеряться в глуши, где советская власть существует только на бумаге. Ел кору, перемерзшие ягоды калины, которые горчили и сводили скулы, и один раз ему повезло найти дохлую белку. Он съел ее сырой, давясь шерстью и тошнотой, но этот скудный обед дал ему силы пройти еще 10 километров. Лес вокруг был мертвым. Ни птиц, ни зверей, только скрип старых сосен, похожий на стон.
Галлюцинации начались на третий день. Ему казалось, что за деревьями стоят люди в белых маск-халатах и молча наблюдают за ним. Он хватал свой трофейный пистолет, в котором оставалось всего три патрона, и целился в пустоту, хрипя простуженным горлом угрозы, но лес отвечал лишь эхом. К вечеру четвертого дня, когда силы окончательно покинули его и он уже был готов лечь под разлапистую ель и замерзнуть, нос уловил запах. Это был запах дыма. Не едкого запаха пороха и горящей солярки, к которому он привык за три года войны, а сладковатого, уютного запаха березовых дров.
Андрей заставил себя подняться. Он шел на этот запах как завороженный, спотыкаясь о корни, падая и снова вставая. Лес раступился внезапно, открывая небольшую поляну, прижатую к изгибу черной реки. Там стояла деревня. Дворов пятнадцать, не больше. Серые покосившиеся избы с темными глазницами окон жались друг к другу, словно испуганные овцы. Но из труб шел дым. Это означало жизнь.
Андрей замер на опушке, всматриваясь в сумерки. Что-то было не так в этой картине. Было слишком тихо. В обычной деревне, даже в самую глухую ночь, всегда слышны звуки. Брешет собака, мычит корова, скрипит калитка. Здесь же стояла ватная могильная тишина. Ни одного собачьего лая. Это насторожило его, но голод и холод были сильнее страха. Он перехватил пистолет поудобнее, спрятав его в рукав рваного ватника, и шагнул на единственную улицу. Снег под ногами предательски скрипел. Андрей шел, озираясь по сторонам.
Заборы были старые, местами поваленные, крыши некоторых домов провалились. Казалось, что деревня вымерла, а дым — это лишь остаточное явление, призрак былого уюта. Он подошел к ближайшему дому, где окна были занавешаны ветхими тряпками, и хотел было постучать, но тут скрипнула дверь в сарае напротив. Андрей резко обернулся, вскидывая руку с оружием. Из темноты сарая вышла женщина. Она была одета в грубый тулуп, на голове темный платок, из-под которого выбивались седые пряди, хотя лицо ее было еще не старым. В руках она держала вилы.
Женщина не испугалась, она не закричала, не бросилась бежать. Она стояла и смотрела на него, и взгляд этот был страшнее дула немецкого тамка. В нем не было страха, в нем было оценивающее, холодное любопытство. Так мясник смотрит на бычка, прикидывая, сколько мяса выйдет с туши. Андрей попытался что-то сказать, придумать легенду про отставшего от части солдата, про ранение, про секретное задание, но язык не слушался. Из горла вырвалось только жалкое хрипение. Женщина сделала шаг вперед, сжимая вилы. За ее спиной, словно тени, начали появляться другие фигуры.
Из-за углов домов, из погребов, из-за поленниц выходили женщины. Разного возраста, от совсем юных девчонок до сгорбленных старух. Мужчин не было. Ни одного. Только эти молчаливые женские фигуры, окружающие его плотным кольцом. Их было много, человек 20 или 30. Они смотрели на него жадно, неотрывно, и в этом коллективном взгляде Андрей прочитал свой приговор. Он понял, что попал не к спасителям, а в капкан.
— Воды, — прошептал он, теряя сознание.
Последнее, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его, было лицо той первой женщины с вилами. Она опустила свое оружие и сказала кому-то сзади тихим, спокойным голосом, от которого кровь стыла в жилах:
— Живой мужик! Бог послал!
И в этой фразе не было радости, была лишь хозяйственная деловитость. Андрей рухнул в снег, не зная, что смерть в сугробе была бы для него подарком судьбы по сравнению с тем, что уготовили ему обитательницы деревни Малые Мхи. Мир вокруг Андрея сузился до размеров темного пятна, в котором иногда вспыхивали голоса и ощущения. Он чувствовал, как с него стягивают примерзшую одежду, как чьи-то грубые шершавые руки растирают его тело чем-то жгучим, вероятно, спиртом или самогоном. Он слышал женский шепот, похожий на шелест сухой листвы, но не мог разобрать слов. Ему казалось, что он снова в окопе, и санитарки тащат его в медсанбат. Но почему тогда так пахнет сушеными травами и прелой соломой? Почему нет грохота канонады?
В какой-то момент он открыл глаза и увидел над собой низкий деревянный потолок, покрытый копотью. Он лежал на печи, укрытый тяжелым лоскутным одеялом. Тепло проникало в каждую косточку, выгоняя смертельный холод. Но вместе с теплом пришло и осознание полной беспомощности. Его пистолета не было, одежды тоже. Он был абсолютно гол и беззащитен в этом логове. Андрей попытался приподняться, но голова закружилась, и он со стоном откинулся назад. В углу избы, за столом, сидела женщина. Та самая, с вилами. Теперь, при свете керосиновой лампы, он мог рассмотреть ее лучше.
Ей было лет 45, лицо широкое, скуластое, с жесткими складками у рта. Глаза серые, колючие. Она чистила картошку, срезая кожуру длинными тонкими лентами, и нож в ее руках мелькал с пугающей скоростью. Заметив, что он очнулся, она отложила нож и подошла к печи. Вблизи она пахла дымом и парным молоком.
— Оклемался, бродяга? — спросила она негромко.
Андрей попросил пить. Она зачерпнула ковшом воды из ведра и поднесла к его губам. Вода была ледяная, вкусная, пахнущая колодцем. Он пил жадно, проливая капли на грудь. Когда он напился, женщина поставила ковш и сказала фразу, которая сразу расставила все по местам.
— Звать меня Прасковья, я здесь за старшую. Лежи пока, набирайся сил. Ты нам крепкий нужен.
Слово «нужен» она выделила особо, и Андрей почувствовал, как внутри все сжалось. Он был нужен. Не как человек, не как солдат, а как вещь, как инструмент. И он еще не знал, для какой именно работы его готовят. А вы задумывались, на что способны женщины, которые 10 лет не видели мужчин и понимают, что их род прервется навсегда? Что страшнее: нарушить закон Божий и человеческий или исчезнуть с лица земли, оставив после себя лишь пустые избы? Напишите в комментариях, как бы вы поступили на месте этих женщин, если бы вопрос выживания стоял ребром.
Андрея продержали на печи три дня. Кормили хорошо: жирными щами, кашей с салом, давали пить травяные отвары, от которых тело становилось ватным, а мысли тягучими. Прасковья заходила редко, только чтобы принести еду и вынести ведро. На вопросы она не отвечала, смотрела сквозь него. Одежду ему не вернули. Андрей понимал, что он пленник, но бежать было некуда и не в чем. На четвертую ночь его разбудили. Прасковья стянула с него одеяло и бросила ему на колени какие-то старые портки и рубаху.
— Одевайся, идем, — скомандовала она.
Андрей, шатаясь от слабости, натянул чужое тряпье. Оно пахло нафталином и чужим потом. Видимо, вещи остались от мужа или сына, не вернувшегося с войны. Прасковья вывела его во двор. Ночной воздух обжег лицо. Луна светила ярко, заливая деревню мертвенным светом. Они шли не к воротам, а к бане, стоявшей на отшибе у самой реки. Из маленького окошка бани пробивался свет и валил густой пар.
Внутри бани было жарко и тесно. В предбаннике сидели шесть женщин. Это был «малый совет», как понял Андрей позже, верхушка деревенской иерархии. Среди них были и старухи с лицами, похожими на печеные яблоки, и молодые крепкие бабы с налитыми кровью руками. Все они замолчали, когда вошел Андрей. Дюжина глаз уставилась на него, раздевая, оценивая, ощупывая. Ему стало не по себе. Он, здоровый мужик, прошедший два года войны, чувствовал себя здесь жертвенным агнцем. Прасковья подтолкнула его к лавке.
— Садись!
Он сел, стараясь не смотреть на женщин в упор, но чувствовал их взгляды кожей.
— Ну вот он, — сказала Прасковья, садясь во главе стола. — Документов при нем нет. Ну и так видно: беглый. Форма без погон, руки не рабочие, а стрелковые. Дезертир.
Одна из женщин, молодая, с черной косой вокруг головы, презрительно фыркнула.
— Трус, значит, своих бросил.
— Не тебе судить, Нюра, — оборвала ее старуха, сидевшая в углу. — Нам не герой нужен, нам мужик нужен. А этот вроде ничего, плечи широкие, зубы целые. Я ему в рот заглядывала, пока он в беспамятстве был.
Андрея передернуло. Они обсуждали его, как коня на ярмарке, совершенно не стесняясь его присутствия.
— Что с ним делать будем? — спросила женщина с усталым лицом, которую звали Антонина. — Если в районе узнают, что мы дезертира укрываем, всех под суд отдадут, а то и к стенке. Время сейчас такое, не прощают. Может, сдать его? За дезертира, глядишь, и сахару дадут, или зерна мешок.
Повисла тишина. Андрей затаил дыхание. Его жизнь висела на волоске, и этот волосок держали эти уставшие, ожесточившиеся женщины.
— Сдать можно, — медленно произнесла Прасковья. — Получим мы мешок зерна. Проедим за месяц. А дальше что? Еще десять лет ждать, пока кто-нибудь в нашу глушь забредет. В Малых Мхах последний мужик умер в 41-м. Федька Кривой. С тех пор ни одного штанов в деревне не было. Вы посмотрите на себя. Нам всем конец приходит. Нюрке 25, а она еще не рожала. Катьке 30, мне 45. Через 20 лет здесь одни могилы будут.
Прасковья встала, подошла к Андрею вплотную, взяла его за подбородок жесткими пальцами и подняла его лицо к свету.
— Солдат, слушай меня внимательно. Ты сейчас между двух огней. В лесу сдохнешь, волки сожрут или замерзнешь. К людям выйдешь, НКВД тебя шлепнет без разговоров. Ты никто, ты пыль, ты уже мертвец. Мы тебе жизнь даем, сытую, теплую. Крыша над головой будет, баня, еда от пуза. Тебя никто здесь не найдет. Участковый к нам раз в год заезжает, и то, если дорога просохнет, а мы его опоим и спровадим.
Андрей смотрел в ее серые глаза и понимал, что за эту сытую жизнь придется заплатить цену страшнее расстрела.
— А что взамен? — спросил он хрипло.
Женщины переглянулись. В их глазах вспыхнул странный огонек. Смесь стыда, надежды и животного голода. Прасковья усмехнулась, и эта улыбка была похожа на оскал.
— Взамен ты будешь работать. Ни в поле, ни в лесу. У нас бабских рук на работу хватает. Твоя работа будет ночью. Нас в деревне 23 бабы, способных родить. Ты должен каждой дать ребенка. Это твой налог. Твоя барщина. Будешь жить по графику. Сегодня у одной, завтра у другой. Откажешься — сдадим властям. Или сами прикопаем на болоте. Никто и искать не станет. Сбежать не пытайся. Лес кругом на сто верст. А лыж у тебя нет. И дороги ты не знаешь. Да и куда тебе бежать? К трибуналу?
Андрей молчал. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Стать племенным быком для целой деревни, быть общим мужем, переходящим из избы в избу, как переходящее красное знамя, — это казалось бредом, дикой фантазией. Но он смотрел на их лица и видел, что они абсолютно серьезны. Для них это не разврат, не похоть, это сухой математический расчет выживания. Им нужно семя, чтобы жизнь в деревне не прервалась. А он — просто носитель этого семени. Сосуд.
— А если я не смогу? — спросил он тихо, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.
Нюра, та, что с черной косой, засмеялась низко и грудно.
— Сможешь, солдатик. Жить захочешь — сможешь. А не сможешь — мы поможем. Травы есть, настои. Заставим.
Прасковья отпустила его подбородок и вытерла руку о фартук, словно прикоснулась к чему-то грязному.
— Решай сейчас. Либо ты наш, общий, и живешь как король, либо вали в ночь, на мороз. Даю минуту.
В бане стало слышно, как трещат дрова в печи и как капает вода с полка. Кап, кап, кап. Как секунды уходящей жизни. Андрей представил ледяной лес, черный, воющий ветром. Представил расстрельную яму. А здесь было тепло, здесь пахло живым человеческим телом. Инстинкт самосохранения, тот самый, что заставил его бежать с фронта, снова поднял голову. Он был трусом. Он хотел жить. Любой ценой. Даже такой.
— Я согласен, — выдохнул он.
Женщины выдохнули одновременно, и воздух в бане словно стал гуще. Прасковья кивнула.
— Вот и ладно. Сегодня ночуешь у меня. Я старшая, мне первой и пробовать, годен ли ты. А завтра график составим.
Она взяла его за руку, как маленького ребенка, и повела к выходу. Остальные женщины провожали его взглядами, в которых уже не было оценки. В них была собственническая ревность. Андрей понял, что продал душу дьяволу, но этот дьявол носил юбку и пах парным молоком. Так началась история Сосновского эксперимента, о котором в архивах не осталось ни строчки, но который оставил после себя десятки сломанных судеб и одну страшную тайну, зарытую в волчьей яме.
Утро после бани для Андрея началось не с петухов, которых в деревне давно перевели на суп, а со скрипа двери. Прасковья вошла в избу, неся в руках глиняную миску с кашей и кусок хлеба. Она выглядела так же, как и вчера: суровая, собранная, будто и не было этой ночи.
Андрей лежал на лавке, отвернувшись к стене. Ему стыдно было смотреть ей в глаза. Не потому, что случилось что-то грешное, а потому, что это грешное было выполнено с такой деловитой механичностью, с какой доят корову или рубят дрова. Он чувствовал себя пустым, вычерпанным до дна.
Прасковья поставила еду на стол и сказала, что сегодня его переселяют в дом к Анисье, что стоит в центре, крепкий, пятистенок. Там решетки на окнах еще с раскулачивания остались, бывший склад. Там он будет жить. Один. Чтобы бабы не передрались и чтобы он сам дурить не удумал.
Переселение напоминало конвоирование. Две дюжины баб шли по бокам, Прасковья сзади. Андрей шел, опустив голову, чувствуя на себе взгляды из-за занавесок. Вся деревня знала. Теперь он был не гостем, не спасенным солдатом, а общественной собственностью.
Его новый дом действительно напоминал тюрьму или, скорее, благоустроенный хлев. Чисто, тепло, печь натоплена, на полу домотканые половики, но на окнах толстые кованые прутья, а дверь запирается снаружи на тяжелый амбарный засов. Внутри на столе лежал предмет, который стал символом его новой жизни. Это была школьная грифельная доска, на которой мелом были выписаны имена. 23 имени. Напротив каждого стояли какие-то крестики, палочки и кружочки. Это был график. Прасковья вошла следом, провела пальцем по доске, стирая меловую пыль, и объяснила правила так просто, что Андрею стало жутко.
Женщины делятся на очереди. Молодые и здоровые — в первую очередь. Те, кто постарше или послабее, — во вторую. Дни отдыха только по воскресеньям и в красные дни календаря. Если у женщины цикл, она меняется с другой. Никаких отказов. Никаких «не хочу» или «голова болит». Если он не сможет выполнить норму, его лишат еды. День голодовки за каждый пропуск. Два пропуска — карцер в холодном подполе. Три пропуска — разговор будет другой, с вилами. Андрей слушал ее и понимал, что попал в отлаженный механизм. Это была не похоть обезумевших от одиночества баб. Это было агрономическое планирование. Они подходили к вопросу размножения так же, как к посевной. Подготовить почву, внести удобрения, ждать всходов. Он был удобрением.
Первая неделя слилась для Андрея в один бесконечный душный кошмар. Днем он спал, восстанавливая силы, или бесцельно бродил по избе от стены к стене, как зверь в клетке. Еду ему приносили дежурные, молча ставили миску в специальное окошко в двери и уходили. Разговаривать с ним днем запрещалось, а с наступлением темноты щелкал засов. Приходила она. Каждый раз новая.
Сначала это была Нюра, та самая, с черной косой и злым языком. Она пришла, пахнущая мылом и каким-то дешевым одеколоном, принесла с собой бутыль мутного самогона. Она не разговаривала, не ласкалась. Она просто брала то, за чем пришла, с жадностью и агрессией, словно мстила ему за свое одиночество, за войну, за то, что ей приходится унижаться. Андрей пил самогон, чтобы заглушить разум, чтобы превратиться в то самое животное, которое от него требовали. Алкоголь помогал. Лица расплывались, стыд отступал, оставалась только физиология.
На третью ночь пришла совсем молоденькая девчонка, лет двадцати, Катя. Она дрожала, как осиновый лист, плакала, сжалась у двери. Для нее это было не просто задание партии, для нее это был ужас. Андрей, увидев ее слезы, впервые попытался проявить человечность. Он сказал ей, чтобы она не боялась, что он не тронет, если она не хочет. Он предложил просто посидеть, поговорить, но Катя испугалась еще больше. Она зашептала, что если она уйдет пустой, Прасковья узнает, тогда ее накажут, лишат пайка, опозорят. Она сама подошла к нему, зажмурившись, сжимая в руке нательный крестик. И Андрей понял, что милосердие здесь — это преступление. Он сделал то, что должен был, чувствуя себя насильником, хотя насиловали здесь его самого, его душу, его волю.
К концу месяца Андрей перестал различать их лица. Они превратились в череду тел, запахов, стонов и дыхания. Марфа, Глаша, Зина, Евдокия. Имена на доске стирались и писались заново. Он научился отключать мозг. Он научился уходить в себя, в глухую темноту подсознания, пока его тело работало. Он стал идеальным инструментом. Но самое страшное было то, что он начал привыкать. Сытая еда, тепло, безопасность и регулярный, пусть и принудительный выброс гормонов делали свое дело.
Он начал забывать войну. Взрывы, кровь, грязь окопов. Все это отдалялось, становилось нереальным. Реальностью был только этот запах женского пота, скрип кровати и меловая доска с именами. Он начал ждать ночи не со страхом, а с болезненным нетерпением наркомана. Это было падение. Окончательная потеря человеческого облика. Прасковья, заходя по утрам проверять выработку, смотрела на него с удовлетворением: бычок прижился в стойле.
Прошло полгода, наступил март 45-го. Снега в лесу начали оседать, покрываясь жесткой ледяной коркой, а в воздухе запахло сыростью и весной. Но в Малых Мхах весна началась не с капели, а с новости, которая разорвала общину на две части. Прасковья на утреннем сборе у колодца объявила: «Трое понесли». Нюра, Катя и еще одна женщина, вдова Дарья, были беременны. Это была победа. Эксперимент удался. Деревня получила шанс на будущее. Но вместо всеобщего праздника эта новость принесла в Сосновку холодную, липкую войну. Деревня мгновенно раскололась. Беременные получили особый статус. Прасковья своим указом освободила их от тяжелых работ. От заготовки дров, от чистки коровников. Им стали выдавать двойной паек — молоко, яйца, даже сахар, который берегли на самый черный день. Они ходили по деревне гордо, выпячивая еще плоские животы, смотрели на остальных свысока. Они выполнили предназначение. Они теперь были элитой, священными сосудами.
А остальные... Остальные 20 женщин, чьи имена все так же стояли в графике, почувствовали себя браком, пустоцветом. Андрей почувствовал перемену на своей шкуре. Отношение к нему изменилось. Если раньше все женщины были одинаково требовательны, то теперь появились любимицы и отверженные. Беременные к нему больше не ходили. Прасковья запретила, чтобы не навредить плоду. Зато те, кто еще не забеременел, стали приходить с удвоенной яростью. Они требовали результата. Они смотрели на него с ненавистью. Почему Нюрке сделал, а мне нет? Чем я хуже? Я кривая? Я старая? Начались сцены ревности. Однажды ночью к нему пришла здоровенная баба — Аксинья. Она принесла не самогон, а кусок сала и вязаные носки. Она пыталась его подкупить. Она шептала ему в ухо, что она лучше других, что она будет его кормить, ухаживать, если он постарается для нее получше, чем для других.
Андрей, размякший от сытости и скуки, решил, что может этим воспользоваться. Он начал играть. Он стал намекать приходящим женщинам, что ему нужно особое питание для мужской силы. Что ему скучно сидеть запертым. Что он хочет гулять по двору днем. Женщины, ослепленные желанием забеременеть и получить заветный статус, начали тайком носить ему еду, передавать записки, сплетничать друг про друга, пытаясь очернить соперниц. Андрей почувствовал вкус власти. Он, раб, вдруг понял, что держит этих женщин на крючке их собственной надежды. Он стал капризничать. Одной сказал, что не хочет ее сегодня, пусть приходит завтра, но принесет табаку. Другую заставил петь ему песни. Ему казалось, что он перехитрил систему, что он теперь здесь главный, ведь без него ничего не будет. Но он забыл, кто такая Прасковья. Староста наблюдала за происходящим молча. Она видела, как бабы грызутся у колодца, обвиняя друг друга в колдовстве. Видела, как Андрей в своем хлеву раздобрел и начал командовать.
Однажды утром, когда Андрей ждал завтрака, дверь не открылась. Ни через час, ни в обед. Вечером засов тоже не щелкнул. Андрей стучал, кричал, но никто не подходил. Тишина. Сутки. Двое. На третий день он уже не кричал, а скулил, лежа на полу и грызя угол деревянного стола от голода. Воды в ведре не осталось. Он лизал иней на решетке окна. Он понял, что его просто забыли. Или решили уморить.
Дверь открылась на рассвете четвертого дня. На пороге стояла Прасковья, одна, без еды. Андрей, шатаясь, бросился к ней, готовый молить о корке хлеба, но она остановила его ударом сапога в грудь. Он упал, хватая ртом воздух. Прасковья вошла, закрыла дверь и села на лавку. Она смотрела на него сверху вниз, как на нашкодившего пса.
— Думал, ты здесь барин? — спросила она тихо. — Думал, мы от тебя зависим? Ты, Андрюша, ошибся. Ты не пастух. Ты племенной бык. А быка, который начинает бодаться и перебирать кормами, ведут на бойню.
Она достала из кармана ватника маленький кусочек хлеба и бросила его на пол.
— У нас в лесу в десяти верстах еще одна деревня есть, заброшенная. Там в погребе, говорят, тоже дезертир прячется. Лесник видел. Если ты еще раз попробуешь бабами вертеть или условия ставить, я тебя в расход пущу, а того приведу. Мне все равно, от кого семя брать, лишь бы здоровое было. Понял?
Андрей схватил хлеб с пола грязными руками и запихнул в рот, давясь крошками. Он кивал, глотая слезы и унижения. В этот момент в нем умерла последняя иллюзия того, что он человек. Он был ресурсом, заменяемым, контролируемым ресурсом.
— Вот и молодец, — сказала Прасковья, вставая. — Сегодня ночью к тебе Зина придет, чтобы все было как надо, а завтра паек получишь, обычный.
Она вышла, лязгнув засовом. Андрей остался один в темноте, пережевывая хлеб, который был на вкус, как земля. А за окном начиналась весна 1945 года, весна Победы, о которой он ничего не знал и которой был недостоин. Но самое страшное было впереди. Беременные животы росли, а вместе с ними росло напряжение, которое скоро должно было прорваться чем-то более страшным, чем голодовка.
***
В 1946 году в одной только Иркутской области бесследно исчезли три налоговых инспектора и два уполномоченных по хлебозаготовкам. Официально их списали на нападение волков или несчастные случаи на зимних дорогах. Но местные старожилы знали правду. Люди, доведенные до отчаяния голодом и непосильными налогами, порой становились страшнее любого зверя. А вы бы смогли сдать властям свою семью ради выполнения государственного плана? Напишите в комментариях, как вы думаете, где граница между гражданским долгом и инстинктом самосохранения стаи?
***
Январь 46-го года принес в Малые Мхи не только крещенские морозы, от которых трескались бревна в срубах, но и звук, которого здесь боялись больше всего на свете — звук мотора. Это был не трактор и не самолет. К околице деревни, пробивая колею в глубоком снегу, полз газик. Машина чихала, буксовала, рычала, но упорно пробиралась к единственному живому острову в этой снежной пустыне. Андрей услышал этот звук первым. Он сидел в своей избе-тюрьме, вырезая из полена ложку, когда гул мотора заставил его замереть. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Чужие. Власть.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что Андрей выронил нож. На пороге стояла Прасковья, белая как полотно. Впервые за все время он видел в ее глазах неподдельный животный ужас.
— Собирайся, быстро! — шикнула она, кидая ему в лицо ватник и валенки.
Андрей не задавал вопросов. Он понимал: если его найдут, расстреляют на месте, а деревню сожгут. Прасковья вытолкала его через заднюю дверь, ведущую в огороды. Там уже ждали две бабы с санями-волокушами. Они повалили Андрея в сани, накрыли его вонючей овчиной, сверху набросали сено и дров.
— Лежи тихо, не дыши, даже если вилами тыкать будут, — прошептала Прасковья и побежала встречать гостя, на ходу поправляя платок и натягивая маску радушной хозяйки.
Андрея повезли в лес. Сани подпрыгивали на кочках, ветки хлестали по куче хвороста, под который он лежал, свернувшись калачиком. Его привезли к старой землянке лесорубов в трех верстах от деревни. Это была даже не землянка, а нора, заваленная снегом. Его втолкнули внутрь, кинули мешок с сухарями и флягу с водой.
— Сиди здесь, пока не придем. День, два, неделю. Сколько надо. Если вылезешь, убьем сами, чтобы не мучился, — сказала одна из конвоирок, Нюра, и завалила вход лапником.
Андрей остался в темноте, пахнущей сырой землей и плесенью. Он слышал, как удаляются шаги, и чувствовал, как холод начинает пробираться под одежду. Тем временем в деревне разыгрывалась драма. Из газика вылез человек в кожаном пальто и фуражке с синим околышем. Это был уполномоченный района по фамилии Говоров. Человек цепкий, въедливый, с глазами маленькими и острыми, как у хорька. Он приехал с проверкой паспортного режима и уточнением списков для выборов в Верховный совет. Говоров вошел в избу правления, где собрались все женщины, и сразу почувствовал неладное. Он разложил на столе бумаги, достал чернильницу и начал перекличку. Женщины отвечали неохотно, прятали глаза.
Но самое интересное началось, когда Говоров решил пройтись по дворам. Он шел по улице, заглядывал в сараи, проверял скотину. И тут его взгляд упал на живот Кати, самой молоденькой, что носила ребенка Андрея. Катя была на седьмом месяце, и под шубой живот уже нельзя было скрыть. Говоров остановился, прищурился, потом посмотрел на Нюру, которая тоже была тяжелой, потом на Дарью. В деревне, где по документам 5 лет не было ни одного мужчины, половина женщин детородного возраста ходили беременными или нянчили грудных детей.
Вечером Говоров вызвал Прасковью на допрос. Они сидели в той самой избе, где еще утром прятался Андрей. Говоров курил папиросу, пуская кольца дыма в потолок, и молчал. Прасковья стояла у двери, сцепив руки под фартуком так, что костяшки побелели.
— Ну что, товарищ Кузнецова, — вкрадчиво начал уполномоченный, — рассказывай, каким таким чудесным образом у вас тут демографический взрыв случился? Святой Дух пролетал? Или, может, ветром надуло?
— Солдаты проходили, — глухо ответила Прасковья, глядя в пол. — Осенью. Обоз шел, ночевали у нас. Дело молодое, бабы одинокие.
— Обоз, говоришь? — Говоров усмехнулся. — Я проверил сводки. Никаких обозов через Малые Мхи не проходило. Дорога тут тупиковая. И дети у вас больно одинаковые, я гляжу. Прямо как под копирку.