Он встал, подошел к ней вплотную и выдохнул ей в лицо табачным дымом.
— Ты кого дуришь, баба? Ты думаешь, я не понимаю? Дезертира прячете? Или беглого уголовника? А это 58-я статья. Измена родине, укрывательство врага народа, создание бандитской группировки. Знаешь, что за это бывает?
Прасковья молчала.
— Значит так, — Говоров затушил папиросу о столешницу. — Завтра утром я уезжаю в район. Пришлю сюда наряд с собаками. Перероем тут все, каждую половицу поднимем. Но производителя вашего найдем. А тебя, председательша, и всех брюхатых — в лагерь. Пусть там рожают. Лесоповал лишних рук не боится.
Он сел обратно за стол, достал из портфеля бутылку водки и кусок сала.
— А сейчас иди, принеси огурцов и хлеба. И чтоб тихо мне.
Прасковья вышла. На улице ее ждал женсовет. Пять самых крепких, самых решительных баб. Они стояли в темноте, сжимая в руках кто топор, кто тяжелую чугунную сковородку. Прасковья посмотрела на них и отрицательно покачала головой, мол, договориться не вышло. Потом она посмотрела на окна избы, где горел свет и где Говоров уже наливал себе первую стопку, празднуя раскрытие громкого дела.
— Он не уедет, — тихо сказала Прасковья. — Ни завтра, ни потом.
В эту ночь Андрей в своей норе не спал. Ему чудилось, что земля дрожит. Он не знал, что в этот момент, в деревне, которую он считал своей тюрьмой, женщины совершали то, что навсегда свяжет их с ним одной цепью. Не семенем, а кровью.
— Мама, а кто там в подполе скребется? Крыса?
— Ешь кашу, доча. Нет там никого. Тебе показалось.
— А почему у дяди Степы, которого мы в лесу нашли, голова пробита была, как у того чужого дяди в фуражке?
— Замолчи. Замолчи сейчас же, или я тебе язык отрежу.
Дети видят больше, чем мы думаем, и молчат они до поры до времени страшнее взрослых. Напишите в комментариях, хранили ли вы в детстве тайну, от которой у вас тряслись коленки.
Уполномоченный Говоров не уехал утром и днем не уехал. Его газик так и остался стоять у управления, занесенный снегом, похожий на большой белый сугроб. Женщины сказали детям, что дядя-начальник заболел и лежит в горячке, а потом его друзья забрали ночью на другой машине. Машину же его отогнали на дальние болота и утопили в трясине, прорубив майну. Сделали это быстро, слаженно, без лишних слов, как будто всю жизнь только и занимались тем, что прятали концы в воду.
Андрея вернули в избу через три дня. Он был полуживой от холода, с синим лицом и обмороженными пальцами. Но когда он вошел в свой теплый каземат, то сразу почувствовал перемену. Воздух в деревне изменился. Раньше в нем витал запах похоти и надежды. Теперь к нему примешался отчетливый металлический запах страха и преступления. Прасковья, принесшая ему горячий суп, не смотрела ему в глаза. На ее руках, всегда грубых и красных, он заметил новые глубокие царапины, словно кто-то отчаянно сопротивлялся, цепляясь за жизнь. Она ничего не сказала про Говорова. Но Андрей понял все, когда увидел на ней новые валенки. Хорошие, добротные, офицерские валенки, которые были велики ей размером на три. Те самые, в которых приехал уполномоченный.
С этого дня Андрей стал не просто пленником, он стал соучастником. Он знал и они знали, что он знает. Теперь его не могли отпустить никогда. Если раньше была призрачная надежда, что после войны, через много лет он сможет уйти, то теперь эта дверь захлопнулась наглухо. Он был свидетелем того, чего нет, живым доказательством мотива убийства.
Весна 1946 года принесла в Малые Мхи урожай. Это был урожай детей. С мая по июль в деревне родилось 11 младенцев. Баня, превращенная в роддом, не остывала ни на час. Старая повитуха, бабка Мария, металась между роженицами, принимая новых жителей Сосновки. Крик новорожденных наполнил тишину, которая висела над деревней пять лет. Но этот крик не радовал Андрея. Он слышал его через открытую форточку, и каждый новый писк был для него ударом молота по голове. Это были его дети, его кровь.
Осенью, когда детям исполнилось по полгода, Прасковья разрешила Андрею выходить во двор. Под присмотром, конечно. Он сидел на крыльце своей избы, курил самосад, который ему теперь выдавали регулярно, и смотрел. Двор правления превратился в ясли. Женщины выносили детей в плетеных коробах и люльках, ставили их на солнце. Андрей смотрел на эти маленькие пищащие свертки и чувствовал, как волосы на затылке шевелятся от ужаса. Дети были похожи. Не просто похожи, как братья и сестры. Они были копиями. У всех был его нос с горбинкой, его высокий лоб, его форма ушей. Это была армия клонов — маленьких Андреев, ползающих по траве.
Однажды, когда сторожиха отвлеклась, к крыльцу подполз один карапуз — крепкий, лобастый мальчишка. Он ухватился ручкой за сапог Андрея и поднял на него глаза. Глаза были серые, Андреевы. Мальчик улыбнулся беззубым ртом и что-то прогугликал. Андрей замер. Его рука сама потянулась к ребенку, ему захотелось погладить эту белую голову, почувствовать тепло родной плоти. Но тут раздался крик.
— Не трогай!
Нюра, мать ребенка, подлетела, как коршун, выхватила сына из-под ног отца и прижала к груди.
— Не смей к нему прикасаться! Ты грязный! Ты... Ты просто...
Она не договорила, но Андрей понял. Он для них не отец. Он племенной жеребец. Грязная функция. Сделал дело, отойди и не пачкай чистых людей. Он нужен, чтобы зачать, но не нужен, чтобы любить. После этого случая Андрей начал сходить с ума. По-настоящему. Он перестал спать. Ему казалось, что по ночам к нему приходят не женщины, а мертвецы. Что вместо Нюры к нему в постель ложится труп уполномоченного Говорова в офицерских валенках и требует отчета. Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шепотом, потом в голос. Он спорил с невидимым трибуналом, доказывал, что он не виноват, что его заставили.
Женщины заметили это. Они шептались, что «бычок порченый стал». Прасковья усилила охрану и начала подмешивать ему в еду маковые отвары, чтобы он больше спал. Но самым страшным было осознание того, что он живет на кладбище. Он начал догадываться, где именно они спрятали тело Говорова. За сараем, где стояла поленница, земля просела чуть больше, чем везде, и трава там росла гуще, жирнее, зеленее. Каждую ночь, глядя в окно через решетку, Андрей видел это место, и ему казалось, что из-под земли к нему тянутся руки. Руки тех, кто не вписался в план спасения деревни. Он понял, что следующим в этой яме будет он, как только он перестанет быть способным давать детей или станет слишком опасным в своем безумии. Часы тикали, и каждый удар приближал его к земле, которая уже ждала своего героя.
***
Зима 1947 года выдалась такой снежной, что избы в Малых Мхах завалило по самые крыши. Деревня превратилась в систему туннелей, прорытых в сугробах. Для Андрея это было идеальное время. Охрана расслабилась. Женщины считали, что в такую погоду даже волк из леса не выйдет. Не то что городской доходяга, которого они кормили кашей на воде. Но они недооценили одну вещь. Андрей сходил с ума, и в его безумии родилась хитрость, недоступная нормальному человеку. Он готовился к побегу два месяца. Он крал. Крал спички, по одной штуке, когда ему давали прикурить за хорошую работу. Крал куски хлеба, суша их под матрасом. Крал тряпки, обматывая ими ноги под портянками. Он знал, что у него будет только одна попытка.
В ночь на 23 февраля, когда в деревне поминали погибших на фронте мужей и пили самогон, Андрей действовал. Он выломал доску в полу, которую подпиливал ржавым гвоздем несколько недель. Выбрался в подпол, оттуда через отдушину во двор. Мороз сразу вцепился в лицо ледяными когтями, но Андрей не чувствовал холода. Его трясло от возбуждения. Он пробрался к сараю, где хранилась общая сена, главный запас деревни на зиму. Если сгорит сено, скотина падет и деревне конец. Но ему было плевать, ему нужен был хаос. Он чиркнул спичкой, пряча пламя в ладонях, и поднес огонь к сухой траве. Огонь занялся неохотно, потом лизнул стену и вдруг рванул вверх с жадным гулом.
Андрей не стал ждать, пока поднимут тревогу. Он рванул к лесу, проваливаясь в снег по пояс. За спиной раздались крики. Сначала один голос, потом многоголосый вой.
— Пожар! Горим! Бабы! Воду! — кричала, кажется, Нюра.
Андрей бежал, хрипя, выдирая ноги из сугробов. Он не оглядывался, но спиной чувствовал зарево, осветившее небо кровавым светом. Он бежал к реке, надеясь, что лед там крепкий и ветер сдул снег, что позволит ему ускориться. Но лес был против него. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги. Он пробежал километр-два. Легкие горели огнем. Ему казалось, что он оторвался, что хаос в деревне дал ему фору. Он упал на колени, хватая ртом воздух, и тут услышал звук. Свист. Это были лыжи. Они не тушили пожар.
Прасковья, увидев горящий сарай и пустую избу Андрея, мгновенно поняла все. Она не стала спасать сено. Она крикнула: «Лыжи! Ружья! За ним!» И десяток женщин, бросив ведра, встали на след. Это была охота. Настоящая волчья охота. Они шли легко, широким шагом, зная каждую тропку, каждый овраг. Андрей был для них не человеком, а беглым имуществом, взбесившимся скотом, который нужно вернуть в стойло. Он услышал их приближение и попытался встать, но ноги отказали. Он пополз.
Они настигли его у черного ручья. Андрей увидел, как из темноты между елями выныривают силуэты. Безмолвные, страшные фигуры в тулупах. Прасковья шла первой. В руках у нее была не винтовка, а обычная оглобля от саней. Она не кричала «Стой!» или «Руки вверх!». Она просто подошла к лежащему в снегу Андрею и с размаху ударила его оглоблей по ногам. Хруст кости прозвучал в морозном воздухе громче выстрела. Андрей закричал, но крик захлебнулся в снегу, в который его втоптали валенками. Его не били насмерть, его били профессионально, чтобы сломать волю, но сохранить функциональность. Женщины молча пинали его, вымещая злость за страх, за пожар, за свою проклятую жизнь.
— Домой его, — сказала Прасковья, тяжело дыша. — На волокуши и в конюшню, в подвал. В избе ему больше делать нечего.
Обратный путь был адом. Андрея тащили по снегу, как мешок с костями. Он терял сознание и приходил в себя от боли в сломанной ноге. Когда его приволокли в деревню, пожар уже потушили, но сарай сгорел дотла. Черный остов торчал на фоне звездного неба, как гнилой зуб. Его сбросили в подпол каменного дома, где раньше хранили лед. Там было холодно, темно и пахло сыростью. Прасковья спустилась к нему с фонарем. Андрей лежал на земляном полу, не в силах пошевелиться.
— Думал, самый умный? — спросила она, светя ему в лицо. — Думал, мы ради сена тебя упустим? Да гори оно все огнем. Ты — наше сено. Ты — наш хлеб. Без тебя мы сдохнем, а с тобой, глядишь, выкарабкаемся.
Она достала из кармана длинную ржавую цепь, которой раньше привязывали колхозного быка-производителя. Один конец она накинула на дубовый столб, подпирающий потолок, а другой защелкнула замком на лодыжке здоровой ноги Андрея.
— Теперь так жить будешь. В тепле ты дуреешь, а здесь, в темноте, мысли яснее станут.
Она ушла, забрав лестницу и закрыв люк. Андрей остался в полной темноте. Он ощупал цепь, холодную, тяжелую, вечную. Он понял, что его жизнь как человека закончилась. Теперь он был зверем в норе. Чудовищем, которым пугают детей. И он завыл, тихо, без надежды, сливаясь с воем ветра в печной трубе.
***
Прошло пять лет. На календаре был 1952 год. Страна восстанавливалась из руин, в городах строили высотки, запускали первые большие заводы. А в деревне Малые Мхи время словно остановилось и свернулось в кольцо. Внешне деревня процветала. Поля были распаханы, стадо коров увеличилось вдвое, избы стояли крепкие, подправленные. Но самым главным богатством были дети. Их было много. Около сорока мальчишек и девчонок в возрасте от года до шести лет бегали по улице, играли в прятки, помогали матерям. Это было то самое поколение тишины, ради которого был принесен в жертву один человек.
Андрей, сидящий в подвале, потерял счет времени. Он не знал, какой сейчас год, кто вождь и закончилась ли вообще война. Он превратился в старика. В свои 30 с небольшим он выглядел на 70. Волосы, свалявшиеся в колтун, стали абсолютно белыми. Борода доходила до груди. Зубы начали выпадать от цинги, потому что солнечного света он не видел годами. Нога срослась неправильно, и теперь он не мог ходить, только ползал, волоча за собой цепь. Его мир сжался до размеров земляного круга, ограниченного длиной звеньев. Отношение к нему изменилось окончательно. Он перестал быть мужчиной. Он стало Оно. Существо. Ресурс.
К нему больше не ходили по графику для удовольствия или надежды. К нему спускались только по необходимости, когда кому-то нужно было зачать. Это происходило быстро, в темноте, без слов, с отвращением. Женщины приходили, делали дело и убегали, словно соприкоснулись с чем-то скверным. В остальное время люк открывался только раз в сутки, чтобы спустить на веревке ведро с помоями и забрать нечистоты. Андрей разучился говорить. Он мычал, рычал или шептал бессвязные слова молитвы, которые вспомнил из детства.
Но наверху росла проблема, которую Прасковья не могла предвидеть. Дети взрослели. И дети были наблюдательны. Они видели, что в их деревне нет отцов, ни у кого. У всех папа погиб на фронте геройской смертью. Но почему все папы погибли одинаково? И почему все дети так похожи друг на друга? Светлые волосы, серые глаза, упрямые подбородки. Они были как стая волчат одной крови. В 1952 году старшим мальчишкам, первенцам эксперимента, исполнилось по 6–7 лет. Это были Васька, сын Нюры, и Петька, сын Кати. Они были заводилами, смелыми и жестокими, как и положено детям, растущим без мужской руки.
Однажды летом они играли у дома Анисьи, который теперь стоял заколоченным как склад. Васька, самый любопытный, заметил, что у фундамента земля осыпалась, открывая узкую щель в отдушине.
— Слышь, Петька, — шепнул он, — там внизу кто-то живет. Мамка говорит, там картошка и крысы. А я слышал, как там кто-то кашляет. Как человек.
Петька, шмыгнув носом, не поверил.
— Врешь. Откуда там человеку взяться? Там бабай живет, бабка Прасковья говорила.
— А давай проверим.
Васька лег на живот и прижался лицом к дыре. Из темноты подвала пахнуло смрадом немытого тела и сырости. Васька прищурился, привыкая к темноте. И вдруг он увидел. В луче света, падавшем из щели, сидел человек. Страшный, лохматый, в лохмотьях. Он сидел на земле и перебирал руками какую-то грязную тряпку. А на ноге у него блестела цепь. Человек поднял голову. Васька встретился с ним взглядом. И в этом взгляде дикого зверя мальчик увидел что-то до боли знакомое. Эти серые, глубоко посаженные глаза. Этот разрез век. Васька словно смотрел в старое искаженное зеркало. Он увидел самого себя, только состарившегося и сломленного.
— Ты кто? — крикнул Васька в дыру, забыв про страх.
Существо внизу вздрогнуло. Оно подползло ближе, звякнув цепью, и прохрипело голосом, похожим на скрип ржавых петель.
— Я... Я... Андрей... Воды...
Васька отпрянул. В этот момент его схватили за шиворот. Это была Прасковья. Она шла мимо и увидела детей у запретного места. Она рванула Ваську так, что рубаха затрещала.
— Ты что там забыл, паршивец? — заорала она так, что вороны взлетели с берез. — Жить надоело!
— Там дядька! — закричал Васька, пытаясь вырваться. — Там дядька на цепи сидит! Он на меня похож! Бабка, кто это?
Прасковья замерла. Она посмотрела на испуганного Петьку, на дерзкого Ваську и поняла: нужно было придумать новую ложь, страшную, чтобы отбить охоту спрашивать навсегда. Она наклонилась к Ваське, и лицо ее стало каменным.
— Это не дядька, — сказала она тихо и страшно. — Это пленный немец, фашист, убийца. Мы его поймали в войну. Он твоего папку убил. И всех папок наших убил. Мы его посадили туда, чтобы он мучился, чтобы искупил. Понял? Если ты к нему еще раз подойдешь, он тебя съест. Он детей ест, слышишь?
Васька замолчал. Глаза его расширились от ужаса.
— Немец. Убийца отца.
— Понял, — прошептал он.
— А теперь брысь отсюда! — рявкнула Прасковья.
Дети убежали. Но Васька, отбежав к забору, оглянулся. Он не поверил. Детское сердце чувствовало фальшь. Немец не мог смотреть такими глазами. Так смотрят побитые собаки, которые ждут хозяина. И в душе мальчика поселилось зерно сомнения, которое через годы разрушит этот карточный домик лжи. А Андрей в подвале снова остался один, слушая удаляющийся топот маленьких ног. Ног, которые он никогда не сможет научить ходить, бегать или играть в футбол. Он понял, что видел своего сына. И сын увидел в нем чудовище.
***
Март 53-го пришел в Малые Мхи с ледяным дождем и черными флагами. На здании правления вывесили траурный кумач. Бабы выли, собираясь у репродуктора, слушали сводки о похоронах, утирали слезы уголками платков. Казалось, рухнул мир. Но в сыром подвале дома Анисьи мир рушился по другой причине. Андрей умирал. Его организм, изношенный годами темноты, сырости и насильственной эксплуатации, сдался. Он кашлял так, что стены дрожали, и с каждым кашлем на земляной пол летели сгустки черной крови. Туберкулез, верный спутник подземелий, доедал его легкие.
Прасковья спустилась к нему не с едой, а с керосиновой лампой, чтобы осмотреть имущество. Она увидела скелет, обтянутый желтой пергаментной кожей, лежащий на груде гнилого тряпья. Андрей уже не мог сидеть. Он лежал, хрипло втягивая воздух, и его глаза, запавшие в череп, горели лихорадочным блеском. От него пахло смертью, сладковатый, тошнотворный запах распада. Прасковья постояла над ним, поджав губы. В ее глазах не было жалости, только досада хозяйки, у которой пала полезная скотина.
— Доходишь, Андрюша? — спросила она буднично, как спрашивают о погоде.
Андрей попытался кивнуть, но сил хватило только на то, чтобы прикрыть веки.
— Не жилец ты больше! — констатировала она. — И пользы от тебя никакой. Только хлеб переводишь, а хлеб нынче дорог.
Это был приговор. Не суд, не трибунал, а хозяйственный расчет. Ресурс выработан, инструмент сломался. Ремонтировать нецелесообразно. Прасковья села на перевернутый ящик и впервые за эти годы заговорила с ним не как с вещью, а как с человеком. Может быть, смерть вождя что-то сдвинула в ее окаменевшей душе, или просто ей нужно было выговориться перед тем, кто унесет ее тайну в могилу. Она сказала ему, что он сделал большое дело, что в деревне бегает 38 детей от него, 38 живых душ, что деревня выжила только благодаря ему.
— Ты, Андрей, вроде как святой мученик у нас, — сказала она с кривой усмешкой. — Только икону с тебя не напишут. Проклянут нас, если узнают. И дети твои проклянут.
Андрей собрал последние силы и прошептал, сдирая горло в кровь.
— Отпусти. Дай умереть по-человечески, не как собака.
Он просил не свободы, он понимал, что наверх ему хода нет. Он просил милосердия смерти. Прасковья кивнула. Она достала из кармана пузырек с темной жидкостью. Это был настой цикуты и болиголова, который бабка Марья готовила для безнадежных больных, чтобы облегчить уход.
— Я не изверг, Андрей, — сказала она, наливая в кружку воды и капая туда яд. — Мучиться не будешь. Заснешь и все. Считай, это твоя демобилизация.
Она поднесла кружку к его губам. Андрей пил жадно, не чувствуя горечи, чувствуя лишь приближение покоя. Он смотрел на Прасковью, на эту страшную женщину, которая украла у него жизнь, но подарила ему продолжение в десятках детей, и не чувствовал ненависти, только пустоту.
— Спасибо, — выдохнул он, когда кружка опустела.
Прасковья забрала посуду, погасила лампу и пошла к лестнице.
— Прощай, солдат, — бросила она в темноту.
Люк захлопнулся. Андрей остался один. Холод отступил, боль в груди утихла. Ему показалось, что он снова молодой, что он бежит по полю, а впереди не лес, не война, а дом, где пахнет пирогами и мамой. Он улыбнулся в темноте и закрыл глаза навсегда.
Наутро Прасковья объявила узкому кругу посвященных, что «гость ушел». Никто не плакал, бабы вздохнули с облегчением. Страх разоблачения, висевший над ними дамокловым мечом, наконец-то исчез вместе с последним вздохом узника. Но оставалось тело, и с ним нужно было что-то делать.
Тело Андрея вывозили ночью на тех же санях-волокушах, на которых его когда-то привезли после побега. Круг замкнулся. Прасковья и Нюра, две самые сильные женщины, тащили его в лес, к старому волчьему оврагу, который местные обходили стороной. Земля там была мягкая, песчаная. Они копали долго, меняясь, молча, без молитв и отпеваний. Андрея положили в яму прямо в том, в чем он умер, в грязных лохмотьях. Но Прасковья, повинуясь какому-то странному порыву, не стала снимать с его ноги цепь.
— Пусть так лежит, — сказала она, — чтобы не встал и не вернулся.
А Нюра, вдруг всхлипнув, бросила в могилу маленький серебряный крестик, который сорвала с себя.
— Прости нас, Господи, — прошептала она.
Яму засыпали, забросали ветками и прошлогодней листвой. Лес принял свою жертву. После смерти Андрея жизнь в деревне, казалось бы, должна была наладиться, но случилось обратное. Механизм, который Прасковья завела 10 лет назад, сломался. Дети росли, и чем старше они становились, тем больше они чувствовали отчуждение. Они были стаей, они держались вместе, но внутри этой стаи росла глухая ненависть к матерям. Они не знали правды в деталях, но они чувствовали ложь кожей. Они видели, как матери отводят глаза, когда их спрашивают об отцах. Они видели страх в глазах взрослых.
Васька, тот самый, что видел немца в подвале, вырос молчаливым, угрюмым парнем. В 16 лет он первым сбежал из деревни. Уехал в город, в ФЗУ, и больше никогда не писал матери ни строчки. За ним потянулись другие. К началу 60-х деревня начала пустеть стремительно. Молодежь, та самая новая кровь, ради которой все затевалось, бежала из Малых Мхов, как от чумы. Они не хотели здесь жить, не хотели рожать здесь своих детей. У них не было корней, потому что их корни были обрублены ложью.
К 70-м годам в деревне остались только старухи. Прасковья доживала свой век в полном одиночестве. Она почти сошла с ума, разговаривала с тенями, видела в каждом углу Андрея, гремящего цепью. Она умерла зимой 1975 года, замерзла в собственной избе, потому что некому было принести дров. Ее нашли только весной.
В 80-е деревня умерла окончательно. Последняя старуха, бабка Мария, уехала в дом престарелых. Дома стояли пустые, с распахнутыми дверьми, словно приглашая мародеров, но мародеры туда не шли. Дурная слава шла о Малых Мхах. Говорили, что там ведьмы жили, что там дети от лешего рождались. Лес начал наступать. Березы проросли сквозь крыши, крапива скрыла огороды. Природа стирала следы человеческого безумия.
А в 98-м пришли черные копатели. Они искали эхо другой войны, немецкой, а нашли эхо войны внутренней. Когда они откопали скелет с цепью на ноге, сначала решили, что это жертва бандитов 90-х. Но крестик и остатки советских пуговиц со звездами сбили их с толку.
Экспертиза, которую провели позже из чистого любопытства (дело возбуждать не стали за давностью лет), показала странную вещь: ДНК этого человека удивительным образом совпадало с ДНК десятков людей, живущих в районе. Это были внуки и правнуки Андрея. Они жили, работали, растили детей, не зная, что их дед был не героем-летчиком и не погибшим танкистом, а рабом в женском лагере...