Рассказ "Грешница - 2. Право на любовь"
Книга 1
Книга 2, Глава 58/1 (глава 58 в Премиум)
Саушка замер, чувствуя тяжесть руки на своём плече. Медленно, боясь спугнуть наваждение, он поднял голову. В полумраке старой избы, в луче пыльного света, пробивавшегося сквозь щель в крыше, стоял Алексей. Живой. Настоящий. С чёрной бородой, в засаленной куртке, с усталыми глазами, в которых застыла глубокая печаль.
Саушка всхлипнул, и этот всхлип перерос в безудержный, детский плач. Он бросился к брату, обхватил его за шею, прижался всем телом, дрожа и смеясь одновременно.
– Иё-ошка! Иё-ошка! – кричал он, захлёбываясь слезами. – Саушка! Иё-ошка, Саушка!
Он бил себя в грудь и повторял эти слова снова и снова.
– Иё-ошка! Иё-ошка!
Алексей молчал. Он только гладил его по голове – долго, медленно, как в детстве, когда Саушка был ещё маленьким и боялся всего на свете. Ладонь его была шершавой, тёплой, пахла махоркой и хлебом.
– Тише, тише, Саушка, – наконец прошептал Алексей, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. – Тише, родной.
Он отстранился, заглянул в лицо брата, вытер его мокрые щёки своим рукавом. Затем полез за пазуху и достал краюху хлеба – серого, с тёмной корочкой, ещё тёплого.
– Ешь, – сказал он коротко, протягивая хлеб.
Саушка схватил краюху обеими руками и впился зубами, жадно, как голодный зверь. Жевал, давясь, смеясь сквозь слёзы и снова прижимаясь к брату, словно проверяя, не исчез ли он. Хлеб казался ему самым вкусным на свете – пахнущий домом, детством, тем временем, когда они были вместе и совсем не расставались.
Алексей сел рядом на пол, притянул брата к себе и сказал коротко, отрывисто:
– Мы уйдём отсюда, Саушка. Я и ты. Скоро. Оба уйдём.
Саушка замер, поднял на него мокрые глаза, пытаясь понять смысл этих слов. Но Алексей уже встал, подвёл его к старому топчану у стены, застеленному рваным одеялом.
– Спи, – приказал он тихо. – Ложись спать.
Саушка послушно лёг, не выпуская из рук последнего раскрошившегося кусочка хлеба. Он прижал его к груди, зажал в кулаке крошки, чувствуя их тепло на ладони. Алексей сел рядом, положил руку ему на голову, и Саушка, согретый этим прикосновением, провалился в глубокий, чёрный, без сновидений сон.
Проснулся он от холода. В избе было серо и пусто. Солнце, пробивавшееся сквозь щели, стояло уже высоко – наступил день. Саушка сел, озираясь. Рядом никого не было. Только на полу, там, где сидел Алексей, лежала горстка пепла от выпавшей из кармана махорки. Или, может быть, это был просто мусор, занесённый ветром?
Саушка разжал кулак. Крошек на грязной липкой ладони не было. Но он всё ещё ощущал вкус хлеба на пересохшем языке. Саушка посмотрел на ладонь, потом на пустой дверной проём, в котором колыхалось марево жаркого августовского дня.
Был ли здесь Алексей? Или только привиделся юродивому в его вечных скитаниях на границе между явью и бредом?
Саушка не знал. И сказать не мог. Но он ещё раз тихо позвал брата, и долго ждал его, а потом, так и не дождавшись, поднялся и побрёл прочь, оставляя хутор Петровский позади – в тишине, в пыли, в памяти.
***
Вечером того же дня в городе, в дорогом ресторане с тяжёлыми бархатными портьерами и хрустальными люстрами, за столиком у окна сидели двое – Эвелина и Денис Ржевский. Она, яркая, в алом платье с глубоким декольте, нервно крутила в пальцах бокал с вином. Он, напротив, был спокоен и рассеян, его взгляд скользил мимо неё – куда-то в сторону небольшой сцены, где скрипачка в чёрном исполняла грустную мелодию. Смычок плавно скользил по струнам, музыка лилась печальная, тягучая, как карамель.
– Ты совсем обнаглел, Ржевский, – процедила Эвелина, не скрывая раздражения. – Целый вечер пялишься на неё.
Ржевский медленно перевёл на неё взгляд. В глазах его не было ни злости, ни обиды – только холодное тяжёлое равнодушие.
– Ты мне надоела, Эвелина, – сказал он ровно, будто констатировал погоду за окном. – Всё. Хватит. Можешь проваливать куда хочешь.
Эвелина вспыхнула, бокал звякнул о стол. Щёки её покрылись алыми пятнами.
– Что?! – взвизгнула она, привлекая взгляды соседних столиков. – Да ты знаешь, кто я?! Мой папа – генерал-полковник полиции! Он тебе устроит, Ржевский! Он тебя в порошок сотрёт, понял?!
Денис даже не пошевелился. Только усмехнулся уголком губ.
– Твой папа? – переспросил он медленно. – Который генерал-полковник Марьянов?
– Да! – выкрикнула Эвелина, торжествуя. – Он самый!
Ржевский поднялся, поправил пиджак и наклонился к ней через стол.
– Я разговаривал с твоим отцом, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. – И он сказал, что не знает никакой Эвелины. Понятия не имеет, кто ты такая.
Глаза Эвелины расширились. Лицо её побелело.
– Ты врёшь...
Но Ржевский уже выпрямился и, не глядя на неё, щёлкнул пальцами, подзывая официанта.
– Вышвырните эту женщину из ресторана, – приказал он спокойно. – Быстро.
Подбежали двое охранников – плечистых, молчаливых. Эвелина завизжала, попыталась ударить одного из них сумочкой, но её ловко подхватили под локти и поволокли к выходу.
– И не пускать её больше в дом, – добавил Ржевский, поворачиваясь к окну. – Пусть кто хочет, тот и пользуется ею. Мне она больше не нужна.
Скрипачка заиграла новую мелодию – быструю, цыганскую, с надрывом. Ржевский налил себе вина и поднял бокал, показывая скрипачке, что пьёт за неё. Она улыбнулась ему и заиграла что-то плачуще-печальное. Она уже знала, как закончится её сегодняшний вечер и нисколько не возражала против этого.