Люда — наша парикмахер, золотые руки, клиенты к ней за два месяца записываются. В прошлую пятницу мы с ней после работы чай пили. Она смену сдала, фартук сняла, сидит такая вся в мелких волосах, но глаза хитрые. Я говорю: Люд, чего улыбаешься? А она смеётся и говорит: слушай историю, сейча вспомнила. И давай рассказывать.
Вот что она рассказала.
Ехала она из Нижнего в Москву. Поезд, плацкарт, полка верхняя. У неё командировка была — курсы повышения квалификации, новые техники стрижки учила. Едет обратно домой. Внизу под ней двое мужчин с бутылкой, бабка с котомкой, которая всю дорогу крестится, куда бы поезд ни повернул. Люда наверх залезла, книжку достала, наушники в уши — лежит себе, отдыхает после трудов.
И тут на станции заходит мужчина. Рост метр девяносто, плечи широкие, стрижка ёжиком, глаза карие и какие-то очень живые. Посмотрел на её полку, потом на неё, потом на свой билет и говорит голосом низким, приятным:
— Девушка, вам там наверху не душно? Давайте я помогу спуститься.
Ей, конечно, от этого девушка смешно, но приятно. Она спустилась. Села на его место — нижнее, а он рядом придвинулся. Бабка перекрестила их обоих, мужчины снизу ушли курить. Сидят, разговаривают. Он про книги — Пелевина, говорит, запоем читает. Она про работу — про то, как женщину за сорок минут можно превратить в лебедя, если руки из правильного места растут. Он слушает, кивает, глаз не сводит.
Примерно через час такого разговора он берёт её за руку. Ладонь тёплая, тяжёлая. И спрашивает:
— Слушай, а у тебя муж есть? Дети? Родители?
— Собака есть, — отвечает Люда, потому что растерялась.
— Собака не в счёт, — говорит он. — Давай, пока до Москвы не доехали, устроим небольшое приключение. Времени у нас часа три.
И смотрит так — молодо, но вполне решительно.
И тут, по словам Люды, в ней проснулся её фирменный темперамент. Она глубоко вздохнула, глаза немного прищурила, улыбнулась загадочно и говорит:
— Милый мой, в моём возрасте уже не знакомятся в поездах. В моём возрасте в поездах только спят. И желательно — на разных полках.
Он замолчал. Убрал руку. Посмотрел на неё внимательно.
— А сколько вам, простите? — спрашивает.
— Тридцать девять, — говорит Люда, убавив три года, ну не убивать же человека правдой с порога.
А он паузу выдерживает и говорит:
— А мне двадцать пять.
Тут, рассказывает Люда, у неё внутри всё перевернулось. Она смотрит на него — молодой, красивый, лоб чистый без морщин. И думает: Господи, да я ведь его в техникуме родить могла, если бы в шестнадцать лет немного погуляла со старшеклассником. Вслух ничего не сказала, только улыбнулась.
Он молча встал, сказал: Я пойду, подышу. И больше не вернулся. Вышел на следующей станции. Даже про до свидания не забыл — воспитанный, зараза.
А Люда до самой Москвы пролежала на верхней полке, укрывшись пледом с головой. Лежит и думает: Какая же я дура. Нашла время шутить про возраст. Промолчала бы — глядишь, и случилось бы то, чего сорокалетней одинокой женщине так хотелось. А теперь лежи, умница, с книжкой про убийства.
Она мне это рассказывает, а я смеюсь. Говорю: Люд, ну а вдруг бы он утром проснулся и увидел бы тебя без масочки?
И мы ещё полчаса смеялись. Вот такая история.
Спасибо, что дочитали. Ставьте лайки и подписывайтесь.