Предыдущая книга:
Холод пробирался под шкуры, вгрызаясь в кости. Кай проснулся от того, что его тело мелко дрожало, а губы свело судорогой. Он лежал, свернувшись клубком, прижавшись спиной к Лире, и чувствовал ее такое же прерывистое дыхание. Ночь в горах была безжалостной. Звезды, яркие и острые, казались ледяными иглами, вонзенными в черное небо.
Кай осторожно выбрался из-под шкур. Костер, который они развели вечером, давно погас, оставив после себя лишь горстку серого пепла. Он потянулся к мешку, достал кремень и трут. Пальцы, окоченевшие от мороза, плохо слушались, но он был охотником, и разводить огонь было его ремеслом. Искры, высекаемые из кремня, казались крошечными, хрупкими жизнями, которые вот-вот погаснут на ветру. Но Кай был упорен. Наконец, сухой мох вспыхнул, и тонкий язычок пламени начал лизать сухие ветки.
Огонь разгорался медленно, неохотно, но его тепло уже начало прогонять холод. Кай подбросил еще веток, и пламя, жадно сожрав их, поднялось выше, освещая небольшой пятачок земли под нависшей скалой. Здесь, в этом крошечном убежище, они провели эту ночь, прижавшись друг к другу, деля скудное тепло и трепет перед неизвестностью.
Лира проснулась. Она села, потирая замерзшие плечи, и посмотрела на огонь. В ее глазах, обычно полных тревоги, сейчас читалась усталость. Она протянула руки к пламени, пытаясь согреть их.
— Холодно, — прошептала она, и пар вырвался из ее рта, растворяясь в морозном воздухе.
— Скоро солнце, — ответил Кай. — Оно прогонит холод.
Он достал из сумы кусок вяленого мяса — их последний большой кусок, который они берегли для самого трудного перехода. Мясо было твердым, но его запах, смешанный с ароматом дыма, наполнил воздух обещанием сытости. Лира достала горсть сушеных ягод, которые она собирала еще в племени. Они ели молча, медленно пережевывая каждый кусок, впитывая тепло огня и силу еды.
Кай смотрел на огонь, и в его памяти всплывали слова Хорма. Старый Глашатай говорил о тепле, которое не зависит от огня, о свете, который не гаснет даже в самую лютую стужу. Но самое главное он говорил о женщине, которая живет там, за этими горами, и которая способна согреть любое сердце.
— Ты веришь ему, Кай? — тихо спросила Лира, словно прочитав его мысли.
Кай медленно поднял голову. Он посмотрел на Лиру, на ее усталое, но решительное лицо.
— Я не знаю, Лира, — ответил он. — Но я знаю, что там, в племени, больше нет правды. Нет тепла, которое бы не сжигало. Я видел, как люди грызутся за кусок мяса, как убивают друг друга за место у огня. Я не хочу так жить.
— И я не хочу, — Лира отбросила обглоданную кость. — Его слова... они как семена. Упали в мерзлую землю, но проросли.
Они снова замолчали, прислушиваясь к шуму ветра, который завывал где-то высоко в ущельях. Их путь был долгим, и они знали, что впереди их ждет еще много холодных ночей. Но в их сердцах горел огонь, который был сильнее любого мороза. Это был огонь надежды, огонь веры в то, что где-то там, за этими горами, есть другой Закон, где можно жить, не боясь завтрашнего дня. И этот огонь гнал их вперед, не давая остановиться.
Подпитываемый сухими ветками, огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены укрытия пляшущие тени. Кай и Лира сидели, прижавшись друг к другу, и в их глазах отражалось пламя. Они ели молча, впитывая тепло огня и силу еды. За пределами их убежища выл ветер, напоминая о бескрайних снегах Ура-Ала, но сейчас у костра, от согревающей мысли, что можно жить по другому, будто стало тепло и безопасно.
— Старик Хорм... — начал Кай, его голос был низким, почти шепотом. — Он говорил, что она спасла его. Он лежал в снегу, умирал. И она не оставила. Накормила, согрела. А Ульф... он хотел его бросить. Оставить холоду, как Хорм когда-то ее.
Лира слушала, не перебивая. Она видела, как напряглись мышцы Кая, как его пальцы сжали обглоданную кость.
— И она сказала ему... — продолжил Кай, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с благоговением. — Она сказала: «Но ты ведь не такой, как он, правда?» Просто так. Без крика, без упрека. И Ульф... он не смог. Он не смог бросить его. Он спасал того, кого ненавидел. Хорм говорил, что эти слова... они перевернули его мир. Он понял, что можно быть другим. Не таким, как все.
Кай покачал головой. Он был охотником, он знал, что такое ненависть и месть. В его мире за зло платили злом, а за добро — добром. Но Ингрид... она не платила. Она просто давала.
— А Пробужденный... — Лира коснулась руки Кая, и ее пальцы были холодными. — Он рассказал нам про волков, когда мы ночевали в его пещере.
Кай вздрогнул. Он вспомнил слова Пробужденного, и по его спине пробежал холодок.
— Он говорил, что она шла по тропе, а вокруг нее... — голос Лиры зазвучал тише, почти не слышно. — Волки. Дикие, голодные. Те, что рвут плоть, чтобы выжить. Но они не тронули ее. Они шли рядом, как стражи.
Она посмотрела на Кая, и в ее глазах смешались восторг, трепет и страх.
— Пробужденный показал нам рисунок, — продолжила Лира. — На стене его пещеры - женщина, а вокруг ее головы... ореол. Из волчьих голов. Он сказал, что это предсказание. Что Гора сама послала своих детей, чтобы охранять ее.
Кай кивнул. Он тоже видел этот рисунок. Он видел, как на нем, словно живые, смотрели глаза волков. Он слышал рассказ Пробужденного о том, как Саргат, великий вожак, привел свою стаю, чтобы идти рядом с Ингрид. Как они тащили волокуши, как охраняли ее сон.
— Он говорил... — продолжил Кай. — Что это ее сила. Ее сердце. Что она вселила в них не страх, а что-то другое. То, что заставляет их идти рядом.
Лира прижалась к Каю. Она чувствовала, как ее сердце колотится в груди.
— А потом, — прошептала она, — он показал нам другой рисунок. Тот, что оставила она. Ладони Горы, а в них... костер. И три фигурки у костра. Он сказал, что это она нарисовала. Что она видит мир так, как никто другой.
Кай обнял Лиру. Он чувствовал ее дрожь, но в этой дрожи не было страха. Был трепет. Трепет перед тем, что им предстояло увидеть. Он был охотником, он знал законы Ура-Ала. Он знал, что волк всегда голоден, что он всегда ищет добычу. Но Пробужденный говорил, что эти волки не искали добычу. Они искали ее, чтобы проводить.
Кай и Лира сидели у играющего пламени костра, прислушиваясь к завываниям ветра, который нес с собой ледяное дыхание Ура-Ала. Слова Хорма и Пробужденного все еще звучали в их ушах, смешиваясь с шумом огня. Какое то время они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Наконец, Лира нарушила тишину.
— А что мы у нее спросим, Кай? — голос ее был тихим, почти неуверенным. — Какие вопросы зададим? Мы пошли, чтобы увидеть этот свет, но когда придем, что мы ей скажем? Что хотим от нее?
Кай отломил кусок сухой ветки, бросил в пламя. Посмотрел на огонь, потом на Лиру. В его глазах горел тот самый огонь, который гнал их вперед, не давая остановиться.
— Мы скажем, что пришли научиться, Лира, — ответил он, и его голос был твердым, как камень. — Скажем, что пришли научиться жить по ее Закону.
Лира кивнула. Она понимала, что это не просто слова. Это была их цель, их единственная надежда.
— А вопросы... — продолжил Кай. — Вопросы придут позже. Когда мы все увидим. Когда мы поймем.
Он посмотрел на Лиру, и в его взгляде читалась та самая тревога, которую она чувствовала.
— Мы не сможем жить там, Лира. В самом Ян-Ура. Это ее дом. Ее очаг.
Лира кивнула. Она знала это. Пробужденный говорил, что Ян-Ура — это священное место, которое Гора берегла для своей Избранной.
— Мы поселимся где-нибудь рядом, Кай, — ответила она. — Там, где ее свет будет достигать нас. И у нас будет много времени... чтобы научиться жить по-другому. Без страха. Без злобы.
Кай кивнул. Он понимал, что это не будет легко. Закон Племени был в их крови, он был частью их жизни. Но слова Глашатая и Пробужденного посеяли в них зерно сомнения, и теперь это зерно прорастало, требуя нового пути.
— Мы будем наблюдать, — сказал Кай. — Будем смотреть, как она живет. Как она говорит с волками. Как она смотрит на мир. И мы будем учиться.
Лира плотнее прижалась к Каю. Она чувствовала его тепло, его силу. Она знала, что они не одни. Они были вместе, и это давало им надежду.
— А если она не захочет нас учить? — тихо спросила Лира. — Если она скажет, что мы не достойны?
Кай обнял ее крепче.
— Не скажет. Потому что она не такая. Та, в которой сам Хорм признал Великую Матерь, не скажет, - прошептал Кай.
Они замолчали, прислушиваясь к шуму ветра, который завывал где-то высоко в ущельях. Их путь был долгим, и они знали, что впереди их ждет еще не одна холодная ночь. Но в их сердцах горел огонь, который был сильнее любого мороза. Это был огонь надежды, огонь веры в то, что где-то там, за этими горами, есть другой Закон, где можно жить, не боясь завтрашнего дня. И этот огонь гнал их вперед, не давая остановиться.
Огонь уже не давал сильного жара, лишь тлеющие угли отбрасывали на стены расщелины пляшущие, призрачные тени. Ветер снаружи выл, пробираясь в каждую щель, неся с собой ледяное дыхание Ура-Ала. Он шептал, стонал, пел свою древнюю, безжалостную песню, напоминая о бескрайних снегах, что ждали их за пределами этого крошечного убежища.
Лира смотрела на тлеющие угли, и ее мысли были далеко. Она думала о словах Глашатая Хорма, о рассказах Пробужденного. Сколько уже их, таких же, как они, которых коснулся этот Свет?
В ее сознании всплыл образ Саргата. Дикий волк, вожак, который не просто шел рядом с Ингрид, а отдал ей свою верность. Ее сердце сжималось от мысли о том, как дикий зверь, чья жизнь — это вечная охота и борьба за выживание, мог так довериться человеку. Она понимала, что это не просто дружба. Это была верность, которая родилась из чего-то большего, чем инстинкт.
Кай думал о Хорме. Старый, суровый старейшина, который жил по Закону Племени, вернулся другим человеком. Он стал Глашатаем нового Закона, и его слова, хоть и высмеивались племенем, несли в себе такую силу, что Кай не мог их забыть. Он видел, как Хорм изменился, и понимал, что это не просто старость или безумие. Это было что-то, что выходило за рамки их мира.
Лира перевела взгляд на Кая. Она знала, что он думает о том же. О Пробужденном. О том, как он, хранитель древних ритуалов, отказался от них, чтобы учиться у Ингрид. Он больше не совершал ритуалов, не гадал на костях. Он просто сидел, и его глаза были ясными. Он говорил о тепле, о свете, о новом пути. Он не обещал легкой жизни, но обещал истину.
— Сколько их, Кай? — прошептала Лира, и ее голос утонул в шуме ветра. — Сколько их уже, которых коснулся ее Свет?
Кай обнял Лиру крепче. Он думал о том молодом охотнике, о котором рассказывал Хорм. О том, как он, единственный из троих, почувствовал стыд, когда Ингрид накормила их, несмотря на их дерзость. Это было еще одно маленькое семечко, брошенное в мерзлую землю, но оно проросло.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и в их сознании выстраивался образ. Образ женщины, которая не кричала о своей силе, но чье присутствие меняло мир вокруг нее. Женщины, чье милосердие было сильнее любого Закона. Женщины, которая несла свет в сумерки Ура-Ала.
Ветер продолжал выть, но теперь он не казался таким безжалостным. В его песне слышалось что-то иное — обещание. Обещание нового дня, нового пути, который ждал их где-то там, за этими горами. Они не знали, что ждет их впереди. Но они знали, что идут к свету. И эта мысль согревала их лучше любого костра.
Кай осторожно собрал остатки еды в суму. Лира проверила крепление своих унтов. Они были готовы идти. Готовы к новому дню, к новым испытаниям, к новому миру, который ждал их где-то там, за горизонтом. Они были первыми, кто решился идти к этому свету, не зная, что ждет их впереди, но веря, что Гора их не оставит.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.