Предыдущая глава:
Вечер опустился на поселение, густой и тяжелый, как старая медвежья шкура. Сотни костров горели по всему стойбищу, но их свет не разгонял тьму, а лишь выхватывал из нее отдельные, грубые лица. Воздух был плотным, пропитанным едким запахом горелого жира, немытых тел, кислого пота и сырой земли. Лай собак, крики детей, ругань охотников, стук костей, скрежет ножей — все это сливалось в один непрерывный, давящий гул, в котором не было покоя.
Люди теснились у огней. В каждом шаге, в каждом движении чувствовалась теснота. Охотники толкались локтями, пробираясь к своим местам, дети дрались за обглоданные кости, женщины сидели, прижавшись друг к другу, их лица были серыми от копоти и усталости. Никто не смотрел в глаза другому дольше, чем нужно было для оценки угрозы. В каждом взгляде читалась настороженность, в каждом жесте — готовность защищать свой кусок, свою шкуру, свое место у огня.
У одного из костров, где дым был особенно едким, сидел старый охотник. Его лицо было изрезано морщинами, а глаза, когда-то острые, теперь мутно смотрели в пламя. Он держал в руках кусок мяса, но не ел. Его соседи жадно рвали жилы зубами, чавкая и сплевывая на землю. Один из них, молодой, с широкими плечами, толкнул его локтем, отбирая кусок. Старик лишь тяжело вздохнул, не сопротивляясь. Его время прошло, его сила ушла, и теперь он был лишь обузой, которую терпели до первой большой нужды.
Женщины, склонившись над очагами, варили густой, пахнущий кровью навар. Их руки, грубые и мозолистые, быстро двигались, очищая коренья и разделывая мясо. Они работали молча, лишь изредка обмениваясь короткими, отрывистыми фразами. Их лица были скрыты в тени, но в каждом их движении чувствовалась усталость. Они знали, что завтра будет такой же день, полный тяжелого труда и страха перед голодом.
На окраине поселения, где костры горели реже, а тени были длиннее, сидела молодая женщина. Ее руки были заняты починкой старой шкуры, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, за пределы поселения, туда, где чернели силуэты гор. Ее лицо было молодым, но в нем уже читалась та же усталость, что и у старых женщин. Она слушала ругань охотников, крики детей, лай собак, и в ее глазах мелькала тоска. Она не знала, что ищет, но чувствовала, что этот мир, полный страха и ненависти, не может быть единственным. Над поселением висел запах смерти — не той, что от свежей добычи, а той, что от старых, немытых ран. Закон Племени правил здесь безраздельно, и каждый знал свое место. Сильный брал, слабый отдавал. И никто не смел нарушить этот порядок, потому что так было всегда, с тех пор, как Гора создала этот мир. У одного из самых больших костров, где мясо жарилось прямо на вертелах, а жир шипел, падая в огонь, собралось несколько десятков человек. Среди них выделялась крупная, громкоголосая женщина — жена Вождя. Ее лицо было широким, с красными щеками, а руки, привыкшие к власти, постоянно жестикулировали, подчеркивая каждое слово. Она доела свой кусок мяса и, вытерев жирные пальцы о шкуру, оглядела собравшихся.
— Да, какая с нее Великая Матерь? — голос ее был хриплым, но мощным, он легко перекрывал общий гвалт. — С этой Подломленной? Старый Хорм совсем уже из ума выжил! Вы же видели ее. Хромая и спит на ходу. Чему она может научить?
Вокруг костра прокатился гул одобрения, смешанный с грубым смехом. Охотники, сытые и довольные, подхватывали ее слова, вспоминая старые прозвища Ингрид.
— Он говорит, что там тепло, и волки никого не трогают! — бросил кто-то из темноты, и смех стал еще громче. — Ха! Вранье! Волк ест все что видит, так было всегда!
— Наверное, она его там зельем опоила чтобы он такую чушь нес! — подхватила другая женщина, ее голос был полон зависти. — Или он просто хотел там остаться, вот и выдумал небылицу, чтобы его не прогнали!
— Вот и пусть сам к ней идет, если так хочет тепла. Мы тут не для того, чтобы сумасшедшего слушать! — сплюнул в огонь старый охотник, его лицо было морщинистым и злым.
Слова Хорма, пересказанные и искаженные, метались от одного костра к другому, вызывая лишь насмешки и недоверие. Для этих людей мир был прост и понятен: холод, голод, страх. И любой, кто говорил о чем-то ином, был либо сумасшедшим, либо обманщиком.
— Закон Племени всегда был нашим щитом, — произнес один из старейшин, его голос был сухим и скрипучим, как старая кожа. — Он нас сберег. Он учит нас быть сильными. А этот старик хочет, чтобы мы стали мягкими, как гнилое дерево.
Его слова были встречены одобрительным гулом. Для них Закон Племени был не просто правилом, это была сама жизнь. Он учил их не доверять чужакам, не щадить слабых, брать все, что можно взять, пока другие не опередили. И слова Хорма казались им угрозой, покушением на их устоявшийся порядок.
Жена Вождя снова рассмеялась, ее смех был раскатистым и грубым.
— Да, пусть идет к своей мамочке, если она такая великая! А мы будем жить по-старому!
Охотники согласно зарычали. Они были сыты, они были в безопасности у своих костров, и им не хотелось ничего менять. Слова выжившего из ума были для них лишь пустым звуком, который рассеивался в ночном воздухе, не оставляя следа.
Но не для всех. Чуть поодаль, в тени большого валуна, сидели двое — юноша и девушка. Они не смеялись. Их лица были скрыты в полумраке, но глаза, устремленные на огонь, горели странным, нетерпеливым светом. Они слушали эти насмешки, эти грубые слова, и в их душах росло нечто иное — не страх, а жажда. Жажда того тепла, о котором шептал старый Хорм. Жажда мира, где волки не убивают. Они не знали, что такое Закон Милосердия, но они чувствовали, что этот мир, полный злобы и страха, не может быть единственным. И слова Хорма, хоть и высмеиваемые, упали в их сердца, как семена в мерзлую землю, обещая новый, неведомый росток. Кай, сидел, прислонившись спиной к холодному камню. Его руки, крепкие и мозолистые, привыкшие к тяжести копья, сжимали кусок вяленого мяса. Он не ел. Его взгляд был прикован к лицу девушки, сидевшей напротив. Лира, ее волосы, заплетенные в одну толстую косу, были цвета осенней листвы, а глаза, светлые и проницательные, сейчас горели странным, нетерпеливым огнем.
— Они смеются, — тихо сказал Кай, и в его голосе прозвучала горечь. — Над стариком. Над тем, что он видел.
— Они боятся, — ответила Лира, не отрывая взгляда от танцующих языков пламени. — Боятся того, что не могут понять. Боятся, что их мир, который они считают таким крепким, на самом деле хрупок, как лед на весенней реке.
Кай вздохнул. Он был молод, но уже познал вкус крови и горечь поражений. Он видел, как старейшины делят добычу, как сильный отбирает у слабого, как женщины плачут над умершими детьми, а мужчины уходят в снега, не возвращаясь. Он видел, как Закон Племени, который должен был защищать, на самом деле пожирает их изнутри.
— Старик Хорм... — начал Кай, и его голос понизился до шепота. — Он говорит, что она... та, кого мы гнали... она спасла его. Он лежал в снегу, умирал. И она не оставила его. Она накормила его, согрела. Он говорит, что волки Ян-Ура не тронули его, когда он был беззащитен. Просто прошли мимо, словно он им неинтересен. Лира слушала, и ее светлые глаза расширялись.
— Он говорит, что она чинила его шкуры, — продолжил Кай, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с благоговением. — Его старый, рваный ворох. Она шила его, пока он сидел у ее огня. Он говорит, что ему было стыдно. Стыдно, как никогда в жизни. Он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, который ждет наказания, а вместо этого... его прощают.
— Он назвал ее Матерью, — прошептала Лира. — Он сказал, что будто сидел не в логове изгнанницы, а у очага самой Матери. Той, что не помнит зла.
Они замолчали, прислушиваясь к шуму племени. Гвалт не стихал, но для них он стал далеким, чужим. В их сердцах росло нечто иное — жажда. Жажда увидеть эту женщину, которая могла так поступить с врагом. Жажда понять, что это за Закон такой, где не мстят, а согревают.
— Мы не можем здесь оставаться, Лира, — голос Кая был твердым, как камень. — Я не могу больше жить по нашему Закону. Я не хочу, чтобы мои дети... если они когда-нибудь будут... росли в страхе.
— И я не хочу, — ответила Лира. — Я видела, как умирают наши женщины. От холода, от голода, от тоски. Я не хочу быть такой. Я хочу увидеть этот свет, о котором говорит Хорм.
Они посмотрели друг на друга. В их глазах горел один и тот же огонь — огонь надежды и решимости. Они были молоды, они были сильны, и они были готовы идти.
— Путь будет долгим, — сказал Кай. — И опасным. Горы не прощают ошибок.
— Я знаю, — Лира поднялась. Ее движения были легкими, уверенными. — Но разве здесь не опасно? Разве здесь не убивают? Лучше умереть, идя к свету, чем жить во тьме.
Кай тоже встал. Он посмотрел на Горы, туда, где за хребтами, по словам Хорма, находилось то самое место, где жила дочь Гор. Женщина носящая в груди сердце Великой Матери, не помнящего зла. Он не знал, что ждет их там. Но он знал, что здесь, в этом племени, для них больше нет места.
— Мы пойдем, — сказал он. — Завтра, когда солнце коснется пиков. Мы пойдем к Великой Матери, чтобы научиться жить также.
Лира кивнула. Она взяла его за руку, и их пальцы переплелись. Это было не просто прикосновеновение, это была клятва. Клятва друг другу и клятва Горе. Они были молоды, но в их сердцах уже горел тот самый огонь, который когда-то побудил Ульфа разделить с Ингрид ее изгнание.
Они растворились в тенях, оставив позади шумное, грязное поселение. Впереди их ждали бескрайние снега Ура-Ала, но в их душах уже горел огонь надежды, который был сильнее любого мороза. И этот огонь, крошечный и хрупкий, был первым отголоском Дыхания Горы в большом, холодном мире.
Конец второй книги саги об Ингрид.
Ссылка - переход на третью книгу "Ингрид. Великая Матерь Ура-Ала" тут:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.