Глава 5
Октябрь выстудил город до костей. Каждое утро Оля теперь просыпалась с ощущением, что в груди лежит тяжелый, обжигающе-холодный камень. Внимание других мужчин, еще вчера пьянившее ее, теперь казалось далеким миражом. Реальностью были только он, Сергей, и его ложь, которая с каждым днем становилась все толще и наглее.
В тот вечер она задержалась на работе дольше обычного — пересчитывала кассу за стажером-раздолбаем. Домой она шла пешком, кутаясь в тонкое пальто, которое совсем не грело. Ее фигурка, худая и ссутулившаяся, одиноко плыла в рыжих лужах света от фонарей. Возле их пятиэтажки она замедлила шаг. У третьего подъезда, прямо под светом тусклой лампочки, стоял автобус Сергея. Тот самый, пропахший соляркой и чужими жизнями. Двигатель тихо тарахтел на холостых.
Оля спряталась за углом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что этого делать не стоит. Что увиденное убьет ее. Но ноги словно приросли к асфальту.
Дверь автобуса с гидравлическим шипением открылась. Из нее выпорхнула Вероника. Сегодня она была не в халате, а в короткой, обтягивающей юбке из красной кожи, которая подчеркивала каждый изгиб ее массивных, крутых бедер. Высокие сапоги на шпильке делали ее ноги бесконечными. Сверху был накинут плащ, распахнутый настежь, открывающий глубокое, влажное декольте в обрамлении черного кружева. Ее платиновые кудри, подсвеченные фонарем, сияли как корона. Лицо раскраснелось, маленький капризный рот распух от поцелуев, а помада была размазана, выходя за контур. Она смеялась низким, грудным смехом, запрокидывая голову, и ее большая, мягкая грудь колыхалась в такт смеху.
Следом выпрыгнул Сергей. Без форменной куртки, в одной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими его мощные, поросшие светлым волосом предплечья. Его квадратная челюсть была напряжена, в синих глазах горел тот самый, сытый и звериный огонь. Он грубо схватил Веронику за пышный зад, притянул к себе и впился в ее губы так жадно и жестко, что Оля услышала влажный, чмокающий звук. Его большая ладонь с набухшими венами сжала ягодицу соседки, сминая красную кожу юбки.
Оля смотрела, не моргая. Мир сузился до этой отвратительной, живой картины. Она видела, как его язык скользнул в рот Вероники. Она видела, как та, смеясь, провела рукой с алыми ногтями по его ширинке. Это было не просто предательство. Это была порнография, разыгранная специально для нее, для темноты двора.
— До завтра, тигр, — громко, на весь двор, пропела Вероника, отстраняясь.
— Иди, а то замерзнешь, — хрипло ответил Сергей, шлепнув ее напоследок.
Вероника скрылась в подъезде. Сергей, насвистывая, запрыгнул обратно в кабину, чтобы отогнать машину на стоянку.
Оля стояла, не в силах пошевелиться. Ее пальцы, сжимавшие ремешок сумки, побелели и онемели. Внутри что-то кричало, билось о ребра дикой, раненой птицей. Но она не проронила ни звука. Она вдруг ощутила, как по ногам потянуло холодом — стояла прямо в луже, промочив дешевые ботиночки. Холод отрезвил.
Она дождалась, пока автобус отъедет, и только потом вошла в подъезд. По лестнице поднималась медленно, держась за перила. Каждая ступенька давалась с трудом. В нос ударил тяжелый запах сладких духов — шлейф Вероники. Он висел здесь, густой и тошнотворный, как доказательство преступления. Оля прошла сквозь этот запах, чувствуя себя призраком.
Дома она первым делом сняла мокрые ботинки, аккуратно поставила их на газетку. Сняла пальто, повесила на плечики. Все движения были до жути автоматическими. В ванной она намылила руки и вдруг замерла, глядя на свое отражение. Бледное, без кровинки лицо, огромные, воспаленные глаза без слез. Рот, этот большой, мягкий рот, который муж больше не целовал, кривился в горькой усмешке.
— Ну вот и все, Оля, — сказала она сама себе. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
Сергей вернулся через полчаса, оживленный и голодный.
— Пожрать есть что? — крикнул он с порога, стягивая грязные ботинки.
Оля вышла в коридор. Она смотрела на него, такого большого и чужого. На его губы, которые только что сминали чужой рот. На его руки, которые лапали чужое тело. Ей казалось, что она видит на нем следы, отпечатки чужой страсти.
— Есть суп, — тихо ответила она. — Сейчас разогрею. Ты, наверное, устал?
— Устал, — буркнул он, проходя на кухню и потирая шею. — Рейсов много, колеса бьют, будь они неладны.
Оля молча зажгла конфорку. Пламя лизнуло дно кастрюли. Она стояла спиной к мужу, и он не видел, как дрожат ее плечи. Не от плача — от чудовищного напряжения. Ей хотелось закричать, швырнуть кастрюлю в стену, вцепиться ногтями в его наглые глаза. Но она помешивала суп деревянной ложкой, медленно, ритмично.
— Ты какая-то тихая сегодня, — заметил он, садясь за стол и щелкая зажигалкой. Грубая, волосатая рука с короткими ногтями поднесла огонь к сигарете. — Случилось чего?
Оля обернулась. Она дала ему посмотреть в свои глаза. Минуту она держала его взгляд, и ей показалось, что он дрогнул. Но нет. В его зрачках была лишь пустота.
— Ничего, Сережа, — она улыбнулась, и эта улыбка была самой страшной из всего, что он когда-либо видел — вымученная, тонкая, как лезвие. — Просто устала. Касса большая, людей много.
— Ну, отдохни, — равнодушно бросил он, затягиваясь.
Она поставила перед ним тарелку. Он начал жадно есть, громко хлюпая. Оля сидела напротив, подперев свой острый подбородок тонкой, почти прозрачной рукой. Она смотрела, как двигается его кадык, когда он глотает. И ей вдруг до дрожи в позвоночнике захотелось, чтобы он подавился.
Ночью, когда Сергей храпел, разметавшись на спине и придавив ее ногу своей тяжелой, как бревно, конечностью, Оля лежала без сна. Она думала о той записке, о золотой цепочке, о размазанной красной помаде. Она все это складывала внутри, в тот самый подвал души, куда доступа нет никому. Ее переживания были так глубоки, что не имели физического выхода. Они просто оседали ядом в крови.
Но в какой-то момент, среди черной безысходности, как спасительный огонек, перед ее мысленным взором возник образ. Сухие, длинные пальцы с выступающими венами, аккуратно стряхивающие грязь с садового инструмента. Высокий лоб с залысинами. Выцветшая синева понимающих глаз. И запах — не духов, не солярки, а сухого сена и древесного дыма.
Николай Алексеевич. Отец.
Оля сама испугалась этой мысли. Почему сейчас? Почему, когда ее унижение достигло дна, она инстинктивно потянулась к образу этого чужого, почти пожилого мужчины? Она не знала ответа. Она просто знала, что он бы на ее месте не плакал. Он бы посмотрел на все это своей спокойной, отстраненной мудростью и сказал бы что-то такое, от чего тяжесть на душе стала бы легче.
Она резко села в кровати. Сна не было ни в одном глазу. За окном уже занимался серый, грязный рассвет. Она поняла, что больше не может сидеть в этой коробке, пропахшей чужими духами и ложью. Ей нужен был воздух. Ей нужна была почва под ногами. И она точно знала, куда поедет в свой ближайший выходной.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ