Глава 6
Приглашение пришло в виде сообщения на старенький кнопочный телефон: «Завтра. Театр оперы и балета. Дают „Травиату“. Билеты в ложу. Буду ждать у колонн. Станислав». Оля перечитала его раз десять. Театр. Настоящий, с колоннами и бархатом, о котором она читала лишь в книгах. Сердце екнуло не от имени отправителя — к Станиславу она осталась равнодушна, — а от предвкушения чуда. Впервые за долгие недели она легла спать с легкой, почти детской улыбкой.
На следующий день она потратила на сборы два часа. Тщательно вымыла голову, и ее пепельно-русые волосы, высушенные феном, мягким шелком рассыпались по худым плечам. Достала из недр шкафа свое единственное нарядное платье — темно-вишневое, из дешевого креп-сатина, купленное когда-то на выпускной в кулинарном училище. Оно было простеньким, но цвет удивительно шел к ее бледной, почти прозрачной коже. Платье обтягивало ее узкие, девичьи бедра и мягко ниспадало к коленям, а глубокий вырез открывал выступающие ключицы и тонкую серебряную цепочку — единственное украшение, которое она себе позволяла. Подкрасила ресницы тушью, а на большой, мягкий рот нанесла легкий блеск. Посмотрев в зеркало, она почти не узнала себя: эта девушка была красива какой-то хрупкой, одухотворенной красотой.
Сергей, валявшийся на диване с пивом, скользнул по ней равнодушным взглядом. Его квадратная челюсть лениво двигалась, пережевывая чипсы.
— Ты куда это вырядилась? — бросил он, не отрываясь от телевизора.
— С девочками с работы. В кафе посидим, — солгала Оля легко, без запинки.
— Ну, давай.
Он даже не обернулся. И Оля выскользнула за дверь, чувствуя странную, колючую свободу.
У театра ее встретил холодный октябрьский ветер и сияние тысячи огней. Здание, тяжелое и величественное, с лепниной и кариатидами, подсвеченное теплым золотом, давило на нее своим величием. Она замерла на мгновение, запрокинув голову. Ее медовые глаза расширились, впитывая эту архитектурную роскошь. Станислав ждал ее у колонн. Он был безупречен: длинное черное пальто, белый шарф, накинутый с небрежным изяществом, и до блеска начищенные туфли. Его светлые волосы были идеально зачесаны, открывая высокий, аристократичный лоб, а в холодных, почти прозрачных серых глазах застыло выражение легкого превосходства, смягченного любезной улыбкой.
— Офелия, — произнес он, целуя ее руку. Его губы были сухими и прохладными. — Вы опоздали всего на минуту. Идемте же, увертюра не ждет.
Он взял ее под локоть. Его прикосновение было деликатным, но настойчивым. Оля не почувствовала ничего — ни трепета, ни волнения, — но позволила вести себя внутрь.
Фойе театра ударило по всем органам чувств одновременно. Теплый, густой воздух, пропитанный запахом духов, разогретого воска и старой деревянной мебели, обволок ее. Огромная хрустальная люстра, свисающая с расписного потолка, рассыпала по мраморным полам мириады дрожащих искр. Оля застыла, как вкопанная, приоткрыв рот. Ее большие, светло-карие глаза скользили по позолоченной лепнине, по огромным зеркалам в оправах, по портьерам из тяжелого, темно-бордового бархата, перехваченным золотыми шнурами. Все это было так далеко от линолеума «Рассвета» и облупленной плитки их квартиры, что у нее на мгновение закружилась голова.
Вокруг плыла публика — дамы в сверкающих украшениях и мехах, мужчины в строгих костюмах. Их лица были сосредоточенны и значительны. Оля чувствовала себя самозванкой, случайно попавшей на бал, но вместо страха внутри росло жадное, почти собственническое наслаждение.
— Нравится? — спросил Станислав, склонившись к ее уху. От него пахло дорогим, пряным одеколоном с нотой сандала.
— Здесь… как в раю, — прошептала Оля, не отводя глаз от люстры.
— Рай для тех, кто умеет видеть, — философски заметил он. — Я рад, что вы из их числа.
Они поднялись по широкой, устланной красной ковровой дорожкой лестнице в ложу. Ложа оказалась крошечной, обитой тем же бордовым бархатом, с двумя золочеными стульями. Оля села на край, подавшись вперед. Ее тонкие пальцы, сжимавшие программку, побелели от напряжения.
Зал был огромен. Гул голосов стихал, уступая место настраивающимся инструментам оркестра. Этот хаос звуков — скрипка, виолончель, гобой — казался ей священнодействием. И когда, наконец, дирижер взмахнул палочкой и грянула увертюра, Оля вздрогнула всем телом. Музыка заполнила ее, проникла под кожу, заставила вибрировать каждую клеточку. Она не понимала сюжета, не знала итальянского, но мелодия говорила с ней напрямую — о любви, о боли, о смерти. Обо всем, что она носила в себе.
Занавес поднялся. Сцена залилась светом. Оля подалась еще дальше, боясь пропустить хоть мгновение. Декорации — пышные, изображающие парижский салон, — кружащиеся в вальсе пары, сверкание костюмов… Ее рот был приоткрыт, на бледных скулах выступил лихорадочный румянец. Слезы наворачивались на глаза сами собой, без причины, просто от переполнявшей ее красоты.
Станислав смотрел не на сцену — он смотрел на нее. Его холодные, аналитические глаза художника изучали, как меняется ее лицо в лучах рампы, как тени ложатся на ее острые ключицы. Он видел в ней картину, натурщицу, но не женщину. И она это чувствовала, и это ее вполне устраивало.
В антракте он повел ее в буфет. Здесь снова была толпа, блеск и запах шампанского. Станислав взял два бокала и протянул один ей. Оля отпила глоток. Пузырьки защекотали горло, и она тихо, неожиданно для себя рассмеялась.
— Что? — поднял бровь Станислав.
— Ничего. Просто… вкусно жить, — сказала она, и слово «жить» прозвучало у нее как вызов.
— В вас говорит Верди, — улыбнулся он, но улыбка не тронула его прозрачных глаз. — Я пригласил вас не ради музыки, Оля. Вы — чистейший типаж. Трагическая невинность. Я хочу написать вас. Ваши плечи, вашу шею… это будет шедевр.
Она слушала его и понимала: он говорит не с ней. Он говорит с материалом. С глиной, из которой хочет лепить. Это не раздражало ее, скорее веселило. Раньше она бы расстаяла от таких слов. Теперь она знала цену словам.
— Может быть, однажды, — ответила она уклончиво и снова пригубила шампанское.
Второй акт пролетел на одном дыхании. Когда Виолетта пела свою последнюю арию, умирая от чахотки в объятиях Альфреда, по щеке Оли скатилась одинокая слеза. Она утерла ее быстро, почти сердито, но Станислав заметил. Его зрачок чуть дрогнул, запоминая этот образ — плачущая невинность.
После спектакля они вышли в холодную ночь. Театр позади сиял, как сказочный дворец. Станислав что-то говорил — о композиции, о планах на полотно, — но Оля не слушала. Она смотрела на звезды, которые здесь, в центре города, были почти не видны из-за ярких фонарей.
— Я отвезу вас домой.
— Нет, — мягко отказалась она. — Я хочу пройтись. Проветриться.
Он не настаивал. Поцеловал ее руку — снова сухо и формально — и исчез в чреве своего блестящего автомобиля. Оля осталась одна. Она медленно брела к автобусной остановке, кутаясь в тонкое пальто. Внутри нее звучала музыка. Трагическая и прекрасная. Она думала о Виолетте, умершей от любви. И ей вдруг стало невыносимо обидно за себя. Почему она должна умирать от унижения, когда можно умирать от любви? Когда можно жить?
Перед глазами снова встало лицо — не Сергея с его наглой синевой, не Станислава с его рыбьей холодностью, а совсем другое: выцветшая синева, окруженная сеткой морщин, сухие, длинные пальцы с выступающими венами и спокойный, понимающий взгляд. Там, на даче, был кто-то, кто, возможно, тоже слушал когда-то Верди. Кто не хватал ее грубо за локоть, не рассматривал как объект для картины, а просто видел ее. Настоящую.
Она села в пустой, поздний автобус. За окном проплывали серые, облезлые хрущевки, и театральный блеск казался уже сном. Но Оля везла его с собой, спрятав глубоко под сердцем, как драгоценность.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ