Пролог
Пустыня не принимает слабых. Она вытапливает из человека жир самообмана, пока не останется одно лишь осознание — сухое, как хрустальный песок под ногами. Ветер здесь говорит голосами тех, кого ты предал, и тех, кто предал тебя.
Мальчику, который сейчас рухнет на этот песок лицом вниз, ещё предстоит понять: он не умер. Он просто выпал из трещины собственного разлома. Пуля его ружья до сих пор висит в воздухе, застыв в миллиметре от ствола, словно глупая, невысказанная мысль.
Пустыня знает: он либо выйдет отсюда воином, либо его точка сборки навсегда застынет в той самой позиции, где палец жмёт на курок.
Ветер стихает. Песок начинает дышать.
---
Глава 1. Точка невозврата
В то утро Артём проснулся от тишины. Она была плотной и вязкой, как кисель, которым его кормили в детском саду перед тихим часом. Телефон не жужжал. Мать не гремела посудой на кухне, изображая заботу. Даже старый холодильник «Минск», обычно тарахтевший, как астматик на пробежке, замер, будто тоже решил затаить дыхание.
Артём сел на кровати и посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Это было плохим знаком. Он знал себя: когда руки не дрожат — значит, внутри что-то уже перегорело, и остался только пепел.
На стуле у двери висел его рюкзак. Из него торчал уголок тетради по физике, испачканный чем-то бурым. Вчера Шакал плеснул туда колой и сказал: «Пей, тварь, освежись». Весь класс смеялся. Нет. Весь класс не смеялся.
Лика не смеялась.
Эта мысль всплыла откуда-то из-под толщи вязкой пустоты. Лика… Он нахмурился, пытаясь вспомнить ее лицо, но вместо него перед глазами встало другое. Лицо Киры.
Кира смеялась. Громче всех.
Артём зажмурился и начал считать до десяти, как советовала школьный психолог. «Метод заземления. Помогает при панических атаках и вспышках гнева». Идиотка.
На счёте «семь» он вспомнил вчерашний вечер.
Он пришёл домой мокрый от колы и чужого презрения. Хотел пройти в свою комнату, но услышал голоса из кухни. Мать говорила отцу. Они думали, что он ещё не вернулся.
— Он сам виноват. Я не знаю, в кого он такой бесхребетный. Ты посмотри на него — ходит, как побитая собака. Меня уже тошнит от его вечных проблем.
Пауза. Звяканье ложечки о чашку. Ответ отца:
— Может, в армию его? Там из него сделают мужика.
— Да кому он там нужен. Затопчут в первый же день.
Артём стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовал, как последняя ниточка, связывающая его с этим домом, натянулась и лопнула с тихим, почти неслышным звоном.
Для них он был не сыном. Он был проектом. Провальным проектом.
«Счёт до десяти не помог», — констатировал он тогда и пошёл спать, не раздеваясь. И вот теперь — утро. Тишина. Руки не дрожат.
Артём встал. Открыл шкаф. За стопкой старого тряпья, которое он собирался отнести в церковь ещё год назад, стоял отцовский чехол. Старое охотничье ружьё «ИЖ-27». Отец купил его, когда ударился в моду «настоящего мужика», но на охоту съездил ровно два раза. Ружьё стояло без дела — ещё один символ несостоявшегося величия.
Артём расстегнул чехол. Металл был холодным и безразличным. Он не судил. Он просто был инструментом.
Патроны лежали в картонной коробке рядом. Артём зарядил два ствола. Движения были удивительно спокойными, почти медитативными. Словно он делал это сотни раз.
«Почему два?» — мелькнула мысль. — «Одного хватит. Остальные не виноваты».
Но тут же он вспомнил смех Киры. Вспомнил, как Шакал в туалете макал его головой в унитаз и говорил: «Скажи, что ты — дерьмо, и я отпущу». Вспомнил, как одноклассники снимали это на телефоны.
«Хватит ли одного?» — мысль растворилась, не успев оформиться.
Он надел отцовскую старую куртку, слишком большую для его худых плеч. Сунул ружьё под полу. Прошёл мимо кухни, где мать пила свой утренний кофе и не обернулась на его шаги.
«Я мог бы застрелить её прямо сейчас, и она бы даже не заметила», — подумал он без злости, просто констатируя факт.
Улица встретила его серым ноябрьским небом. Дорога до школы занимала пятнадцать минут. Артём знал каждый поворот, каждую трещину в асфальте. Он шёл и думал о том, что мир, оказывается, устроен очень просто: есть хищники, есть травоядные, а есть он — тот, кто решил сломать эту биологическую цепочку одним выстрелом.
У школьных ворот стояла вахтёрша, тётя Зина. Она курила, спрятавшись за колонной от камер.
— Артёмка, ты чего в куртке? Разделся бы, — бросила она и затянулась.
Он прошёл мимо. «Тётя Зина. Три года назад она пожалела меня, когда я упал с лестницы. Дала конфету. Я запомнил. Её не трону. Пусть живёт».
Это была последняя осмысленная мысль перед тем, как его сознание начало сужаться в тоннель.
Коридор. Первый этаж. Поворот к лестнице. Ступеньки, истёртые тысячами ног. Запах мела и подгоревшей выпечки из столовой. Второй этаж. Дверь в кабинет физики.
Он толкнул её плечом.
В классе стоял гвалт. Шакал — Димон Шакалов по паспорту, но кличка приросла лучше фамилии — сидел на учительском столе и что-то вещал, активно жестикулируя. Вокруг столпились его прихлебатели: Тощий, Рыжий и пара девчонок из тех, что вечно липнут к агрессии, путая её с силой.
Кира стояла у подоконника. Она улыбалась и смотрела на Шакала тем самым взглядом, который раньше предназначался ему. Она первой заметила Артёма и улыбка на секунду сползла с её лица, сменившись раздражением.
— О, а вот и наш клоун, — заржал Шакал, тоже заметив его. — Артемон! Чего стоишь? Чего припёр? Опять будешь нас радовать своим лицом?
Класс засмеялся. Этот смех был как бензин, вылитый на едва тлеющие угли.
Артём медленно, очень медленно вытащил ружьё из-под куртки.
Смех оборвался. Не сразу, а по принципу домино: сначала замолчали задние парты, потому что увидели; потом центр; потом Кира, побледневшая до цвета оконной рамы.
Только Шакал ещё секунду скалился по инерции, но потом его мозг обработал картинку, и улыбка застыла, как приклеенная.
— Тём, ты чего? — хрипло выдавил он. — Это ж прикол был. Мы ж просто шутили.
— Нет, — сказал Артём, и его голос был тихим и ровным. — Вы не шутили. Вы проверяли, как далеко можно зайти. Я покажу вам финишную черту.
Кто-то из девчонок начал всхлипывать. Кира медленно сползла по стене. Шакал поднял руки, как в плохом боевике.
— Слышь, брат, давай поговорим. Ты ж добрый. Ты ж не такой.
— Я добрый? — Артём улыбнулся, и от этой улыбки у Шакала подкосились колени. — Я был добрым, когда вы макали меня головой в сортир. Я был добрым, когда ты слал мне в три ночи голосовые с угрозами. Я был добрым, когда моя собственная мать сказала, что ей противно на меня смотреть. Знаешь, Дима, доброта закончилась.
Он прицелился. Ровно в центр лба. Шакал замер, как кролик перед удавом.
Палец лёг на курок. Медленно. Плавно. Как его учил Старый…
Стоп.
Мысль ударила в висок, как разряд тока.
Как учил кто?
В этот момент мир треснул.
Это было не метафорическое выражение. Артём увидел это физически. Воздух перед глазами пошёл рябью, словно горячий асфальт в летний полдень. Класс потерял очертания. Звуки стали тягучими, низкими, как запись на замедленной скорости.
Рука с ружьём налилась свинцом. Курок…
Он нажал.
Грохот выстрела прозвучал откуда-то издалека, как если бы стреляли под водой в нескольких километрах от него.
Вспышка.
И тьма.
А потом — песок. Бесконечный, обжигающий песок, в который он рухнул лицом вниз, жадно хватая ртом раскалённый воздух.
Ни школы. Ни криков. Ни ружья в руках.
Только ветер, который нёс откуда-то издалека сухой, как кость старца, голос:
— Вставай, воин. У тебя мало времени. Пуля всё ещё летит.