Лондон встретил их серым, моросящим дождём. Оливер въехал в город через Олдгейт, промокший до нитки, покрытый грязью, но живой. Барт держался справа, Элиас — слева. Позади, под охраной ещё двух людей Уорика, присоединившихся к ним на границе, ехали сэр Реджинальд и леди Элеанор. Молодые супруги, притихшие и бледные от долгой дороги, не сводили глаз с городских стен. Для них этот въезд был вторым рождением — концом скитаний и началом новой жизни, которая могла стать или триумфом, или катастрофой.
На улицах их почти не замечали. Мелкий дождь загнал горожан под крыши, лишь изредка чей-то любопытный взгляд скользил по грязным плащам и усталым лошадям. Оливер предпочёл бы остаться незамеченным — после всех приключений ему меньше всего хотелось внимания. Но судьба распорядилась иначе.
Когда отряд свернул на улицу, ведущую к особняку Уорика, дорогу им преградила небольшая процессия. Впереди, на вороном коне, восседал сам граф в сопровождении дюжины воинов в своих цветах. Уорик не стал дожидаться доклада в своих покоях — он вышел встречать их лично.
— Сэр Оливер! — голос графа разнёсся по пустынной улочке. — Брат Элиас! Вы выполнили моё поручение?
Оливер спешился и преклонил колено прямо в лужу, не обращая внимания на холодную воду, заливавшую сапоги.
— С вашего позволения, милорд. Сэр Реджинальд Бошан и его супруга леди Элеанора, урождённая Мортимер, — здесь. Живы и здоровы.
Уорик спрыгнул с коня и, подойдя к молодым людям, окинул их быстрым, оценивающим взглядом. Потом повернулся к Оливеру и протянул руку, помогая подняться.
— Ты привёз мне больше, чем просто влюблённых, — тихо сказал он, так чтобы слышали только свои. — Ты привёз мне козырь против Бомонта. Этого я не забуду. Вставай, рыцарь. Сегодня ты заслужил не холодную воду, а место у моего очага.
В особняке Оливера первым делом отправили в баню — редкая роскошь, которую Уорик предоставлял только самым ценным союзникам. Горячая вода, ароматные масла, чистые льняные простыни — после недель в лесу это казалось райским наслаждением. Когда он вышел, переодетый в сухое, подстриженный и побритый, в зеркале на него смотрел не бродяга, а молодой дворянин, которого стоило принимать всерьёз.
За ужином, накрытым в малом зале, собрались только свои: Уорик, Оливер, Барт, брат Элиас и молодые супруги. Разговор вёлся негромкий, но деловой. Граф подробно расспрашивал о каждой детали — о Ллевелине и его стихах, о Давиде ап Маредиде, о погоне и о таинственном Ивейне.
— Лесной человек, говоришь? — переспросил Уорик, когда Оливер закончил рассказ. — Интересно. Очень интересно. Возможно, этот Ивейн ещё пригодится. Умей находить друзей в самых неожиданных местах — редкий дар. Цени его.
— Что теперь будет с ними, милорд? — спросил Оливер, кивнув в сторону сэра Реджинальда и леди Элеанор, которые сидели, сцепив руки под столом, словно боялись, что их разлучат в любую минуту.
— Завтра утром их брак будет признан церковью в присутствии лорда-канцлера и двух епископов, — ответил Уорик с довольной улыбкой. — Бомонт будет в ярости, но поделать ничего не сможет. Брак заключён по всем канонам, есть свидетели, есть документы, которые мы подготовили. Его протесты лишь выставят его в дурном свете. Это, — граф поднял кубок, — победа. И ваша заслуга в ней, сэр Оливер, не меньше моей.
Они выпили. Вино показалось Оливеру горьковатым, хотя все вокруг одобрительно цокали языками. Награда, похвала, признание — это было то, к чему он стремился. Но внутри оставался осадок тревоги. Слишком легко всё получилось. Слишком удачно. Лесной человек, который вывел его к броду, мог быть и ловушкой, которую они просто не заметили. А брак Бошана и Мортимер, при всех его законных основаниях, — всего лишь пешка в большой партии. И он, Оливер, снова передвинул эту пешку, не видя всей доски.
После ужина, когда гости разошлись, Оливер вышел во внутренний дворик подышать свежим воздухом. Дождь кончился, небо очистилось, и в прорехах туч виднелись редкие звёзды. Вскоре он услышал лёгкие шаги. Обернувшись, увидел Изабеллу. Она шла без сопровождения, закутанная в тёмный плащ, и в свете факелов её лицо казалось бледным фарфоровым изваянием.
— Вы живы, — произнесла она, остановившись в двух шагах. — Я молилась. Каждую ночь.
— Ваши молитвы были услышаны, миледи, — ответил Оливер, чувствуя, как замирает сердце. — А ваш медальон… он был со мной всё время.
Она приблизилась. Между ними оставалось меньше фута. Оливер слышал её дыхание, чувствовал тонкий аромат фиалок, исходивший от волос.
— Отец в ярости, — сказала она шёпотом. — Бомонт прислал гонца с угрозами. Де Морлей шепчет отцу, что вы — опасный выскочка, который втянет наш дом в гражданскую войну. Но отец… отец начал сомневаться. Он видел, как вас принял Уорик. Он слышал о вашей победе на турнире. И… возможно, он готов дать вам шанс. Если вы будете осторожны.
— Я всегда осторожен, — усмехнулся Оливер.
— Нет, — она покачала головой. — Вы смелы. А это разные вещи. Осторожность — это когда вы думаете, прежде чем действовать. А вы… вы бросаетесь в омут, надеясь на удачу и меч. Однажды удача может отвернуться.
— Тогда вам придётся молиться усерднее, — тихо сказал он.
На мгновение её рука скользнула в его. Пальцы были холодными, но он согрел их своим теплом. Потом она отступила, поправила капюшон и исчезла в темноте, оставив его одного под звёздами.
Утром следующего дня брак сэра Реджинальда и леди Элеанор был торжественно подтверждён в присутствии лорда-канцлера, епископа Лондонского и девяти свидетелей из числа знатнейших семейств. Оливер стоял у дверей в полном вооружении — не как участник церемонии, а как почётный страж. Уорик настоял на этом, чтобы подчеркнуть: именно Сент-Клер, рыцарь из простых, обеспечил безопасность союза, который теперь скреплял интересы могущественных домов.
После церемонии к Оливеру подошёл сам сэр Реджинальд, молодой, розовощёкий, с выбивающимися из-под берета светлыми кудрями.
— Я никогда не смогу отблагодарить вас, сэр Оливер, — сказал он, краснея. — Вы рисковали жизнью ради нас, чужих людей.
— Вы не чужие, — ответил Оливер. — Вы те, за кого я сражался. Этого достаточно.
— Леди Изабелла говорила мне о вас, — добавила Элеанор, прижимаясь к мужу. — Она сказала, что вы — единственный человек при дворе, кто помнит о чести больше, чем о выгоде. Я верю ей. И если когда-нибудь вам понадобится наша помощь — вы её получите.
Оливер поклонился, скрыв смущение. Похвала Изабеллы была дороже любых графских наград.
Вернувшись в особняк Уорика, он застал графа в приподнятом настроении. На столе в кабинете лежала карта Англии, утыканная маленькими флажками.
— Смотри, Сент-Клер, — Уорик указал на юго-западное побережье. — Бомонт отозвал своих людей из Уэльса. Он готовится к чему-то другому. Я слышал, он связался с французами. Запахло большой войной.
— Войной? — переспросил Оливер.
— Не той, где сражаются армии. Пока нет. Но та, где люди исчезают по ночам, а их имущество переписывают на новых хозяев. Ты готов к этому?
Оливер помолчал.
— Я готов служить, милорд. Но хотел бы знать, кому и зачем.
Уорик вскинул бровь. Такой прямоты он не ожидал, но, похоже, был скорее заинтригован, чем рассержен.
— Ты стал смелее, — заметил он. — Или глупее. Время покажет. А пока — отдыхай. Ты его заслужил. Но не расслабляйся. Враг не дремлет, а у нас впереди ещё много дел. И, Сент-Клер? — граф усмехнулся. — Надень кольчугу даже за обедом. У Бомонта длинные руки, а у де Морлея — острый нож.
Оливер вышел из кабинета с тяжёлым сердцем. Победа была одержана, но она пахла порохом и кровью. Изабелла была рядом, но между ними стояли амбиции отца, интриги де Морлея и тень Бомонта. Он сжал в кулаке медальон святого Христофора и дал себе слово: как бы ни повернулась судьба, он будет драться до конца. Не за Уорика. Не за корону. За неё. И за право самому выбирать, кому служить и кого любить.
Лондон за окном темнел, готовясь к долгой, холодной ночи. Но в груди Оливера горел огонь, который не мог погасить ни дождь, ни ветер, ни заговоры врагов. И этот огонь назывался надеждой.