все главы здесь
Глава 116
Лукерья вышла из дедовой хаты и направилась к себе. Шла ровно, неспешно, как всегда, но, завидев девок на крыльце, чуть сбавила шаг. Близко подходить не стала — остановилась поодаль, будто и не к ним вовсе, а только посмотреть.
И посмотрела так, что Настя сразу почувствовала: бабкин взгляд прошел сквозь нее, до самого нутра, до того места, где она только что спрятала свое решение. Даже больно стало — словно иглой кольнуло.
Лукерья помолчала секунду, другую, а потом вдруг сказала, будто между делом:
— Наська, слышь-ка — мы с дедом у лес уйдем чичас. Севодни день — плесянку копать. Медлить низя.
И она метнула такой взгляд на Галю с Настей, что девки
побледнели так, что, казалось, еще миг — и рухнут прямо тут, на крыльце. В глазах потемнело, ноги ослабли.
Они обе едва устояли — земля будто качнулась, и сердца заколотились где-то в горле.
Лукерья больше ничего не сказала, развернулась и ушла в хату, прикрыв за собой дверь.
И только тогда Настя вдруг качнулась всерьез. Колени подломились, и она бы упала, если бы Галя не успела схватить ее и прижать к себе.
— Ой, Настя… да как жа боязно-то… — прошептала она, дрожа вся. — Бабка наскрозь нас видить.
Настя тяжело перевела дух, выпрямилась. Лицо у нее было белое, как полотно, но глаза — сухие, упрямые.
— Не бойси, — сказала она глухо. — Пущай видить! Чичас оне уйдуть… Нонче ужо не отступлю.
Она нагнулась к Гале, почти вплотную, заговорила быстро, сбивчиво, но твердо:
— Чичас оне уйдуть — я травку возьму да к тебе приду. Сварю ее и выпью сразу. Ее кипятком пить надоть. А потома — у баню пойдем. Часа чрез два начнетси.
Она судорожно сглотнула, но продолжила:
— Пока бабка Лукерья с дедом вернутси, у нас ужо усе сделано будеть.
Галя слушала и кивала, не поднимая глаз. Руки у нее дрожали, будто от холода, хоть день стоял довольно теплый.
И обе они в ту минуту понимали: сказано — значит, назад дороги уже и нет.
Из хаты вышел дед. На нем был старый, потертый зипун, еще крепкий, но давно вылинявший, и теплая шапка, надвинутая низко на лоб. В одной руке он держал лопату, в другой посох, за плечами мешок. Шел тяжело, по-стариковски, но уверенно.
Следом из своей хаты вышла Лукерья. Она накинула тужурку, плотно замоталась в темный платок, так что лица почти не было видно. Она на секунду задержалась у порога, подтянула платок, зыркнулв снова на Настю с Галей да и пошла за дедом.
Не оглядываясь, не переговариваясь, старики направились к лесу. Шли рядом, плечом к плечу, будто муж и жена, которые так и ходили всю жизнь.
Как только старики скрылись из виду, Настя сорвалась с места.
Она бегом кинулась в хату, почти не чувствуя под собой ног. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит. Переступив порог, она сразу, с облегчением, отметила: дети спят, а Аксинья лежала на кровати, отвернувшись к стене. Степа сидел на лавке, склонившись над сетью, пальцы его ловко перебирали нить. Он был весь в работе и Настю не заметил.
Она скользнула вдоль стены, как мышка, — тихо, не поднимая глаз, — и юркнула к бабкиному сундуку. Руки дрожали, когда она подняла тяжелую крышку. Скрипнула — Настя замерла, затаила дыхание. Но никто не обратил внимания.
Она схватила полотняный мешочек — заветный, маленький, будто и невесомый, — и тут же захлопнула сундук. Не оглядываясь, выскользнула из хаты и почти бегом направилась к дому Митрофана.
Влетела внутрь, запыхавшись:
— Тетка Марфа, чевой-то тетке Лизе дурно, — затараторила она. — Животом маетси. Отвар надоть сварить. У тебе сварю, в то вониша от яво будеть — не продохни.
Марфа обернулась, пожала плечами:
— Вари, коль надоть.
Настя поспешно добавила, будто оправдываясь:
— А то у мене у хате низя. Вонят, говорю жа.
— Да вари, вари, — снова разрешила Марфа, уже без интереса, — коли надобно.
А сама подумала: «У их тама робяты, а у нас чевой жа? Поросята либошто?»
Настя, не теряя ни минуты, принялась за дело, зная: время теперь считает не она.
Она схватила котелок, налила в него воды из ведра, рука дернулась — плеснула лишнего, но не стала отливать. Сыпанула травы из мешочка, не меряя, не раздумывая, будто боялась, что если задумается — уже не сможет. Поставила котелок на печь и присела рядом, уставившись на огонь.
Время тянулось вязко. Запах пошел почти сразу, но на удивление приятный, не едкий как обычно. Марфа пожала плечом — приятно пахнет. Настя сидела как на иголках, подгоняя время, ей все время казалось, что вот скрипнет дверь, и бабка шагнет в хату. И тогда…
Наконец отвар был готов. Настя вскочила, будто ее толкнули. Быстро, чтобы не передумать, сняла котелок, налила из горшка полную кружку — до самого края. Руки тряслись так, что горячая жидкость плескалась, обжигая пальцы. Она только стиснула кружку крепче и выскочила в сени.
Там она, не давая себе ни секунды, выпила залпом — давясь, обжигаясь, почти не глотая. Зубы стучали о край кружки, дыхание сбилось. Горечь и жар ударили в горло, в грудь, в живот. Мир поплыл.
Она пошатнулась, едва не рухнула, и в последнюю секунду ухватилась за стену. Перед глазами потемнело. Настя, уже почти не чувствуя ног, наклонилась к Гале, та вышла следом, и зашептала ей прямо в ухо, сбивчиво, быстро:
— Я в баню… и ты опосля приходи…
Галя стояла перед ней бледная, с широко раскрытыми глазами, будто не дышала вовсе. Она испуганно кивнула — раз, другой, — не находя слов.
А Настя уже оттолкнулась от стены и, шатаясь, шагнула прочь, к бане, зная: назад дороги больше нет.
В бане было темно и душно. Камни в печи давно остыли, но воздух все еще держал в себе вчерашнее тепло. Настя нащупала лавку, легла на спину, вытянулась, раскинув руки. И тут память накрыла — резко, без спросу.
Та ночь… хата… дверь, распахнувшаяся так, что створка глухо ударила о стену. Ефим — ввалившийся, пьяный, тяжелый, зловонный. Она даже не успела толком понять, что происходит — он был уже на ней, навалился, прижал, и все случилось так быстро, так глухо, что у нее даже крика не вышло. Только потом — пустота. И мерзкое, липкое чувство, будто ее вывернули наизнанку, вытерли об нее ноги, а сверху еще и плюнули, да не просто, а гнилью из нутра.
Она тогда долго сидела на полу, не плача даже — просто не чувствуя себя.
И вот теперь она здесь, лежит в бане, на голой лавке, в одиночестве, потому что тогда, в ту ночь, все пошло не так. Потому и не сидит сейчас рядом со Степой в хате, не помогает ему плести невод, не слушает, как ровно постукивают деревянные челноки, пока дети спят. Потому что прошлое не отпустило — оно догнало.
Настя медленно подняла сарафан и посмотрела на живот. Маленький, аккуратный, еще почти незаметный — если не знать, и не подумаешь. Она провела по нему ладонью — осторожно, будто боялась спугнуть кого-то.
— Девка будеть… — прошептала она с тоской.
И от этой мысли стало так больно, что она отвернулась лицом к стене, прикусила губу и замерла, слушая дыхание, ожидая — когда же начнется.
«Детонька моя родныя, прости ты мене грешныю, не время тебе нонче, не время! Низя тебе покамест у енту жисть!»
…Время тянулось медленно, вязко, будто нарочно. Ничего не начиналось.
Настя приподнялась, села на лавке, опершись руками о теплое дерево, потом снова легла — так и не найдя себе места. Ее то пробирало, как в лихорадке, так, что зубы начинали мелко стучать, то вдруг все внутри замирало, стихало до странного покоя, и тогда ей чудилось: сердце почти остановилось, бьется где-то далеко и еле слышно.
И снова — толчок, дрожь, холод по спине.
Она слушала сердце, потом сбивалась, потом просто лежала, глядя в темноту, ничего не видя.
Прошло, должно быть, немало — сколько именно, Настя бы не сказала. Дверь тихо скрипнула, и в баню вошла Галя.
— Ну чевой тут? — с порога спросила она, не повышая голоса, будто боялась спугнуть то, что должно было случиться.
Настя встрепенулась, привстала, медленно покачала головой.
— Ничевой… покамест.
Галя подошла ближе, присела на край лавки, тревожно вглядываясь в Настино лицо.
— Так ить пора бы…
— Не знай… — глухо отозвалась Настя и снова закрыла глаза, прислушиваясь к себе, будто внутри нее мог прозвучать какой-то знак.
Девки сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу. Галя обхватила Настю за плечи, та уткнулась ей в шею. Они молчали. Не потому, что нечего было сказать — наоборот, слов было слишком много, и все они были страшные.
Галя думала о своем. О том, как дрогнула в последний миг и отказалась. А вдруг зря? Вдруг именно сейчас она должна была выпить, не раздумывая, не жалея? Ребятенок шевелился слабо, будто и сам еще не решил, быть ему или нет, и от этой мысли Галю прошибал холодный пот. Правильно ли она сделала, что оставила все как есть? Или просто струсила?
Настя же сидела неподвижно, словно окаменела. Внутри у нее шло свое, глухое. Бабкины слова крутились в голове без конца: выпьешь — детей не будет. Не больно, не сразу, а так — будто и не было ничего. И Настя вдруг с пугающей ясностью подумала: а если она ошиблась? Если нельзя было? Если Господь не простит? И если, наоборот, все было правильно — то что тогда с ней будет после? Пусто? Навсегда?
Она крепче прижалась к Гале, будто та могла удержать ее от собственных мыслей.
И в эту самую минуту дверь бани вдруг распахнулась настежь. На пороге стояла бабка Лукерья.
Друзья! Я безмерно благодарна вам за поддержку. Только вы вдохновляете меня писать каждый день.
поддержать можно здесь
Татьяна Алимова