Зажигалка лежала в правом кармане его пиджака. Марина точно это помнила, потому что сама туда её положила неделю назад, когда на плите не сработала автоподжига. Она сунула руку в карман и вместо зажигалки вытащила горсть мятых чеков.
Их было семь штук. Она посчитала, стоя у вешалки в коридоре, пока из комнаты доносился звук телевизора и Глебов смех над какой-то передачей.
Первый чек: продуктовый магазин на Сиреневой, 14. Молоко, хлеб, сосиски, детский творожок «Агуша». Второй: аптека, там же, на Сиреневой. Нурофен детский, свечи цефекон. Третий: «Детский мир». Комбинезон зимний, размер 86.
Марина стояла и перечитывала. Буквы расплывались, но не от слёз. От того, что она забыла моргнуть.
Их дочке Полине было девять. Она давно выросла из размера 86. Давно не ела «Агушу». И они жили не на Сиреневой, а на Ткацкой, в однушке с ипотекой, которую платили третий год.
Глеб работал начальником смены на складе логистической компании. Зарплата приходила двадцатого числа. Каждый месяц он переводил Марине сорок тысяч и говорил: «Остальное на ипотеку». Остальное было ещё сорок. Платёж по ипотеке составлял тридцать восемь тысяч двести рублей. Марина знала эту цифру наизусть, потому что каждый месяц проверяла приложение банка.
Но приложение было на его телефон. Она видела только скриншоты, которые он присылал. А скриншоты можно подделать. Эта мысль пришла не сразу. Она пришла потом, ночью, когда Глеб уже спал, повернувшись к стене, а Марина лежала с открытыми глазами и слушала, как тикают часы на кухне через стену.
Детский творожок. Нурофен детский. Комбинезон 86-го размера. Это ребёнок. Маленький ребёнок. Около года.
Она встала, прошла на кухню босиком, налила воды из-под крана. Вода была тёплая и отдавала железом. Марина сделала глоток и поставила стакан на стол так осторожно, будто боялась разбудить тишину.
Утром она отвела Полину в школу. Девочка шла рядом и рассказывала про хомяка одноклассника, который сбежал и жил теперь где-то за батареей в кабинете математики. Марина кивала. Улыбалась в нужных местах. Пальцы сжимали ручку Полининого рюкзака, который она несла до крыльца, хотя дочь давно просила не провожать.
– Мам, ты чего такая?
– Какая?
– Ну, такая. Как будто не выспалась.
– Не выспалась, Поль. Поздно легла.
Полина посмотрела снизу вверх. У неё были Глебовы глаза: серо-зелёные, с длинными ресницами, которые слипались после сна. Марина наклонилась, поцеловала дочь в макушку. Волосы пахли клубничным шампунем.
– Иди. Не опаздывай.
Полина убежала. Марина стояла у школьного крыльца и смотрела, как жёлтые листья кружатся над асфальтом. Октябрь. Третий год ипотеки. Сиреневая, четырнадцать.
Она достала телефон и набрала адрес в картах.
Сиреневая улица находилась в сорока минутах на автобусе. Марина никогда там не была. Обычный спальный район: пятиэтажки, магазин «Пятёрочка» на углу, детская площадка с погнутой горкой. Она прошла мимо дома номер четырнадцать и остановилась.
Обычный подъезд. Домофон. Почтовые ящики за стеклом, половина без замков.
Что она тут делает? Марина задала себе этот вопрос и не нашла ответа. Она не собиралась звонить в двери и устраивать сцены. Она вообще не знала, в какую квартиру звонить. Чеки не дают адресов. Чеки дают название магазина и время покупки.
Время покупки: 14:37. Рабочий день. Глеб работал с восьми до пяти, но по средам у него был «короткий день». Он уходил в час и говорил, что едет в спортзал. Марина ни разу не видела его спортивную сумку мокрой.
Она села на лавочку рядом у подъезда. Октябрьский ветер забирался под куртку. Она застегнула молнию до подбородка и стала ждать. Сама не понимала чего.
Прошло двадцать минут. Из подъезда вышла женщина с коляской.
Женщина была молодая, лет двадцати пяти. Невысокая, чуть полноватая, в бежевой куртке и вязаной шапке с помпоном. Коляска была синяя, новая. Женщина толкала её одной рукой, а второй держала телефон у уха.
– Да, купила уже. И свечи, и сироп. Температура спала. Нет, не приезжай, я справляюсь. Ну мам, я сказала, справляюсь.
Голос был звонкий, чуть раздражённый. Молодой голос. Марина сидела на лавочке в пятнадцати метрах и слышала каждое слово.
Женщина убрала телефон, наклонилась к коляске, поправила одеяло. Потом покатила коляску к магазину на углу.
Марина встала и пошла за ней. Не потому что решила следить. Просто ноги понесли. Внутри магазина было тепло и пахло свежим хлебом. Женщина остановилась у молочного отдела. Взяла молоко. Хлеб. Сосиски. Детский творожок.
Марина стояла в соседнем ряду и смотрела сквозь полку с крупами. Руки тряслись, и она засунула их в карманы, чтобы унять дрожь.
Это был тот же набор. Точно тот же.
Домой она вернулась к двум. Глеб ещё не пришёл. Среда. Его «короткий день». Марина сняла куртку, повесила на вешалку рядом с его пиджаком и машинально провела рукой по ткани. Пиджак пах его одеколоном и чем-то ещё. Чем-то сладковатым. Детским.
Она зашла в ванную и включила воду. Долго мыла руки. Горячая вода обжигала кожу, но Марина не убирала ладони. Как будто пыталась смыть то, что узнала.
В зеркале отражалась женщина тридцати шести лет с тёмными кругами под глазами и сухими губами. Волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Она посмотрела на себя и отвернулась.
Полина вернётся из школы в четыре. У Марины было два часа. Два часа, чтобы решить, что делать с семью чеками, одной коляской и синим одеялом, которое она видела в руках чужой женщины.
Она начала с банковского приложения. Зашла в свой аккаунт. Ипотечный счёт был оформлен на обоих, но платежи шли с Глебова счёта. Марина помнила пароль от его личного кабинета: он при ней однажды вводил, и она запомнила. Не специально. Просто у неё всегда была хорошая память на цифры.
Четыре. Семь. Один. Два. Ноль. Ноль. Шесть.
Она ввела пароль, и экран мигнул. Открылась история операций.
Последний платёж по ипотеке: август. Два месяца назад. Сентябрьского не было. Октябрьского тоже.
Марина пролистала дальше. Переводы. Регулярные переводы. Двадцатого числа каждого месяца. Тридцать пять тысяч. Получатель: Кривцова Е.А.
Кривцова.
Марина закрыла приложение. Открыла снова. Проверила ещё раз. Переводы шли с июня. Пять месяцев. Пять раз по тридцать пять тысяч. Сто семьдесят пять тысяч рублей. Плюс два пропущенных ипотечных платежа, это ещё семьдесят шесть тысяч четыреста.
Числа стояли перед глазами, как стена. Она закрыла телефон и положила его экраном вниз.
Кухонные часы тикали. За окном проехала машина. Где-то наверху соседи включили музыку, глухой бас пробивался через потолок.
Марина сидела за столом и считала. Не деньги. Месяцы. Если ребёнку в коляске около года, видимо, он родился прошлой осенью. А зачат был зимой. В январе или феврале. В январе Глеб ездил в командировку в Тулу на пять дней. Вернулся весёлый, привёз Полине пряник в форме самовара.
Февраль. Марина вспомнила февраль. Четырнадцатого он подарил ей розы. Красные, одиннадцать штук. Она поставила их в вазу на кухне. Они простояли неделю. Лепестки подсохли по краям, но она не выбрасывала.
Вот что.
Глеб пришёл в половине четвёртого. Бросил сумку в коридоре. Куртку повесил на крючок.
– Привет. Поля дома?
– В школе ещё.
Он зашёл на кухню, открыл холодильник, достал кефир. Налил в стакан. Сел за стол рядом Марины.
У Глеба было широкое лицо с крупным носом и бровями, которые почти срастались на переносице. Он был не красивый в привычном смысле, но основательный. Крепкие руки, тяжёлые плечи. Когда он сидел за столом, казалось, что стол стал меньше.
– Ты чего молчишь?
– Думаю.
– О чём?
Марина посмотрела на его руки. Пальцы обхватили стакан. На безымянном поблёскивало кольцо.
– Глеб, кто такая Кривцова?
Он не вздрогнул. Не побледнел. Просто перестал жевать. Челюсть остановилась на полувдохе, и это длилось секунду, может полторы. Потом он проглотил и спросил:
– Где ты это услышала?
– Не услышала. Прочитала. В банковском приложении.
Тишина. Часы тикали. Кефир в стакане чуть покачивался от того, что его пальцы дрогнули.
– Ты залезла в мой кабинет?
– Да.
– Зачем?
– А зачем ты переводишь ей тридцать пять тысяч каждый месяц?
Он поставил стакан. Медленно, как будто стакан был тяжёлый. Провёл ладонью по лицу, сверху вниз, и Марина увидела, как на лбу собрались морщины, которых раньше не замечала.
– Это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю?
– Ты думаешь, что у меня кто-то имеется.
– У тебя есть ребёнок, Глеб. На Сиреневой, четырнадцать. Ему около года. Ты покупаешь ему творожок и комбинезоны. И ты не платишь ипотеку два месяца.
Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. За стеной у соседей всё ещё играла музыка, но теперь Марина её не слышала.
Он рассказал. Не сразу, не целиком. Кусками, как достают осколки из раны.
Елена. Они познакомились на корпоративе полтора года назад. Она работала бухгалтером в соседнем офисе. Ей двадцать шесть. Он не планировал. Никто не планировал. Так получилось.
Марина слушала и ловила себя на том, что замечает странные вещи. Как он произносит «Елена», полностью, а не «Лена». Как трогает кольцо на пальце, прокручивая его вперёд-назад. Как избегает слова «любовь», заменяя его на «так вышло» и «я не мог бросить».
– Ты не мог бросить кого? Её или нас?
– Никого. Я не мог бросить никого.
– Но деньги ты выбрал отдать ей. А ипотеку не платить.
– Я собирался заплатить. В ноябре. У нас на складе премия в ноябре.
– Премия покроет два месяца просрочки? С пенями?
Он промолчал. Марина встала из-за стола. Ноги гудели, как после долгой ходьбы, хотя она сидела больше часа. Она подошла к раковине и включила воду. Просто чтобы чем-то занять руки.
Вода шумела. Марина стояла спиной к нему и смотрела, как струя бьёт по дну металлической раковины, разбрасывая мелкие брызги.
– Мальчик или девочка?
Пауза.
– Мальчик. Данилка.
Данилка. Она закрыла глаза. Представила: маленький, в синем одеяле, в коляске на Сиреневой. С Глебовыми бровями. Почему-то именно брови. Густые, тёмные, почти на переносице.
– Сколько ему?
– Десять месяцев.
– Он зарегистрирован на тебя?
– Да.
Марина выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было мокрым, его давно нужно было поменять, но она всё откладывала. Повернулась к мужу.
– Уходи.
– Марин...
– Не сейчас. Не кричу. Не скандалю. Просто уходи. Я не хочу, чтобы Полина слышала этот разговор.
Он встал. Кефир остался на столе, недопитый. Глеб постоял, как будто хотел что-то сказать, но не сказал. Вышел в коридор. Марина слышала, как он возится с курткой, как звякает связка ключей.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Это было хуже, чем если бы хлопнул.
Полина пришла в четыре, как обычно. Бросила рюкзак в коридоре, крикнула из прихожей:
– Мам, хомяка нашли! Он жил за трубой, представляешь? Толстый стал, его, наверное, мыши кормили!
Марина вышла из кухни. Улыбнулась.
– Здорово. Руки мой, будем обедать.
– А папа где?
– На работе задержался.
Полина кивнула и побежала в ванную. Марина вернулась на кухню, убрала стакан с кефиром, протёрла стол. Привычные движения. Тряпка, стол, раковина, тряпка снова. Она тёрла стол и думала о том, что нужно позвонить в банк завтра утром. Узнать про просрочку. Узнать, можно ли переоформить платёж на себя.
Тридцать восемь тысяч двести. На её зарплату продавца в книжном это было почти всё. Оставалось бы четырнадцать тысяч восемьсот на еду, школу, одежду, транспорт. Невозможно.
Но ипотеку терять тоже невозможно. Три года платежей. Однушка на Ткацкой, тридцать один квадратный метр, но своя. Почти своя. Ещё двенадцать лет платежей. Если платить.
Вечером она уложила Полину и села за кухонный стол с блокнотом. Блокнот был старый, в клетку, с загнутыми углами. Марина купила его когда-то для списков покупок, но теперь писала другое.
Доходы: зарплата 53 000. Это после вычета налогов.
Траты: ипотека 38 200. Коммуналка 6 500. Школа, продлёнка, секция по плаванию для Полины 8 000. Еда. Проезд. Телефон.
Цифры не сходились. Как ни крути, как ни вычёркивай, не хватало тысяч пятнадцати. Минимум.
Марина отложила ручку. За окном горели фонари, жёлтые, как те листья у школы. Она вспомнила, как два года назад они с Глебом сидели в этой же кухне и подписывали ипотечный договор. Он обнял её и сказал: «Вытянем». И она поверила. Потому что у него были крепкие руки и уверенный голос, и ей казалось, что этого хватит.
Она достала телефон и открыла список контактов. Нашла номер сестры. Зинаида жила в Рязани, работала медсестрой, растила двоих и мужа потеряла три года назад. Не в том смысле. Он просто ушёл. Тоже к другой. Тоже с ребёнком. Марина тогда говорила сестре: «Ты справишься». А теперь сама сидела с блокнотом, в котором цифры не сходились.
Она не стала звонить. Убрала телефон. Посидела ещё минуту, слушая тишину. Потом встала и пошла проверить, спит ли Полина.
Дочь спала на боку, подтянув колени к груди. Одеяло сползло. Марина поправила его, постояла в дверях. Свет из коридора падал на Полинино лицо, и на секунду ей показалось, что она видит Глеба. Те же ресницы. Та же складка у губ.
Марина выключила свет и закрыла дверь.
Утром позвонил Глеб. Голос был хриплый, как будто не спал.
– Мне нужно забрать вещи.
– Приходи, пока Полина в школе.
– Марин, давай поговорим нормально.
– Мы вчера поговорили нормально. Я не кричала. Не била посуду. Чего тебе ещё.
– Я не хочу, чтобы так.
– Как «так»?
Он замолчал. Марина стояла у окна, смотрела во двор. Дворник сгребал листья в кучу, жёлтую и рыжую, и ветер тут же разносил их обратно. Бессмысленная работа. Но дворник продолжал.
– Я приду в одиннадцать.
– Хорошо.
Она нажала «отбой» и поставила чайник. Вода в чайнике загудела, сначала тихо, потом громче. Марина достала кружку, свою, белую, с трещиной на ручке, и вторую, его, синюю с надписью «Boss». Постояла с синей кружкой в руке. И поставила её обратно в шкаф. Дальше, за остальные. Туда, где не достать, не потянувшись.
Он пришёл ровно в одиннадцать. С большой спортивной сумкой. Той самой, которая никогда не была мокрой.
Прошёл в комнату, стал собирать. Марина сидела на кухне и слушала, как открываются и закрываются ящики, как шуршит одежда, как щёлкает замок сумки. Она налила себе чай. Чай остывал, она не пила.
Он вышел с сумкой через двадцать минут. Остановился в дверях кухни.
– Я оставлю ключи?
– Оставь.
Он положил ключи на тумбочку в коридоре. Два ключа на колечке с брелоком в форме домика. Этот брелок Полина подарила ему на 23 февраля, сделала сама, из полимерной глины, кривоватый, с голубой крышей.
– Полине я сам скажу.
– Что скажешь?
– Что папа какое-то время поживёт отдельно.
Марина посмотрела на него. Он стоял в дверном проёме, большой, в куртке, с сумкой на плече, и выглядел как человек, который стоит на перроне и не знает, в какой поезд сесть.
– Ты ей скажешь, что у неё есть брат. Данилка. Десять месяцев. Живёт на Сиреневой. Или я скажу. Но кто-то скажет, потому что она имеет право знать.
Он сжал ручку сумки так, что побелели костяшки.
– Не сейчас.
– Не сейчас, – согласилась Марина. – Но скоро.
Он ушёл. Дверь снова закрылась тихо.
Три дня Марина жила как автомат. Будильник в шесть тридцать. Завтрак Полине: каша, бутерброд, чай. Школа. Работа. Магазин книг на Первомайской, шесть часов за прилавком, потом забрать Полину с продлёнки. Ужин. Уроки. Сон.
На четвёртый день она пошла в банк.
Менеджер, молодой парень в очках с тонкой оправой, объяснял долго и вежливо. Просрочка два месяца. Пени начислены. Общий долг вырос на одиннадцать тысяч с лишним. Можно написать заявление на реструктуризацию, но процентная ставка увеличится. Или найти созаёмщика. Или погасить просрочку разовым платежом и войти в график.
– Разовый платёж, это сколько?
– Восемьдесят семь тысяч четыреста двенадцать рублей. Это с пени и штрафом.
Марина кивнула. Восемьдесят семь тысяч. У неё на карте было двадцать три.
Она вышла из банка и села на лавочку у входа. Руки лежали на коленях, и она смотрела на них, как будто видела впервые. Узкие ладони, короткие ногти, заусенец на указательном пальце. Рабочие руки. Не красивые, но крепкие. Как у матери были. Мать всю жизнь проработала штукатуром и говорила: «Руки не подведут, если голова на месте».
Голова на месте. Надо думать.
Вечером Марина позвонила Зинаиде. Не потому что решилась. А потому что молчать стало физически больно, как будто слова скопились где-то в горле и давили изнутри.
– Зин, ты можешь говорить?
– Могу. Что случилось?
Марина рассказала. Коротко, без подробностей. Чеки. Чужая женщина. Ребёнок. Ипотека.
Сестра молчала долго. Потом сказала:
– Вот ведь гад.
– Зин.
– Ладно, ладно. Давай по делу. Деньги есть?
– Двадцать три тысячи.
– Надо восемьдесят семь?
– С лишним.
– Я могу дать двадцать. У меня отложено на зубы Ваньке, но зубы подождут.
– Не надо, Зин.
– Надо. Не спорь. Что ещё?
– Ещё думаю подать на алименты. На Полину.
– Правильно думаешь. У него теперь двое детей. Суд назначит треть от дохода на двоих. Это где-то двадцать шесть-двадцать семь тысяч. Тебе пойдёт половина.
– Ты откуда знаешь?
– Марин, я через это прошла. Всё знаю. Хочешь, дам телефон юриста? Нормальная тётка, не дорогая.
Марина записала номер на том же блокноте, где не сходились цифры. Положила трубку. Села на кухне и посмотрела на стену рядом. На стене висел календарь с котятами, Полина выбирала. Октябрь. Рыжий котёнок в корзинке с яблоками.
Тринадцать тысяч от алиментов. Двадцать от Зины. Двадцать три свои. Пятьдесят шесть. Не хватает тридцать одной тысячи. Но если написать заявление на реструктуризацию и погасить хотя бы один месяц просрочки, банк пойдёт навстречу. Наверное. Может быть.
Марина взяла ручку и начала считать заново.
В субботу Глеб приехал за Полиной. Они договорились, что по субботам он забирает дочь на полдня. Марина открыла дверь и впустила его в коридор. Дальше коридора он не прошёл.
Полина выбежала, повисла на отце.
– Пап! Пап, мы в кино? Ты обещал!
– Обещал, Полюш. Собирайся.
Она убежала за курткой. Глеб стоял в коридоре и смотрел мимо Марины. На стену, на вешалку, на тот пиджак, который всё ещё висел. Марина не убрала его. Не специально. Просто руки не дошли.
– Марин, насчёт денег.
– Я подала на алименты.
Он дёрнул подбородком. Как будто хотел кивнуть, но передумал.
– Ладно.
– И ипотеку я переоформляю. Заявление написала. Если одобрят, платить буду сама.
– Ты не потянешь одна.
– Это уже моё дело.
Полина вернулась в куртке и шапке. Розовая шапка, связанная бабушкой. Бабушка, Глебова мать, пока ничего не знала. Или знала. Марина не была уверена.
– Мам, пока! Мы к шести вернёмся?
– К шести, Поль.
Они ушли. Марина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Коридор был тихий. Пиджак висел на вешалке. Она подошла, сняла его и сложила. Положила в пакет. Пакет поставила к двери.
В кармане больше не было чеков. Она проверила.
Неделя прошла в звонках. Юрист, которую рекомендовала Зинаида, оказалась женщиной с усталым голосом и быстрыми вопросами.
– Брак зарегистрирован?
– Да.
– Сколько лет ребёнку?
– Девять.
– Второй ребёнок, его, признан?
– Он говорит, что да. Зарегистрирован на отца.
– Хорошо. Подадим на алименты и на раздел обязательств по ипотеке. Квартира в совместной собственности?
– Да.
– Имеете право на половину. И на перерасчёт его доли платежей. Если он не платил, это его долг, не ваш.
– А пени?
– Разберёмся. Несите документы.
Марина собирала документы три вечера. Свидетельство о браке, свидетельство о рождении Полины, ипотечный договор, выписка из банка, скриншоты переводов на Кривцову. Она складывала бумаги в прозрачный файл и чувствовала, как с каждым новым листом что-то внутри твердеет. Не злость. Не обида. Что-то другое. Как цемент, который схватывается и перестаёт быть мягким.
Глебова мать позвонила в среду вечером. Тамара Васильевна, шестьдесят три года, грузная женщина с громким голосом и привычкой начинать разговор без приветствия.
– Марина, это правда?
– Правда.
– Он мне сам рассказал. Я его выгнала из дома. Пусть живёт где хочет. У меня сын вырос, а ума не набрался.
Марина молчала. Тамара Васильевна тяжело дышала в трубку.
– Маринка, ты прости меня. Я его такого не воспитывала.
– Тамара Васильевна, вы ни при чём.
– При чём. Я мать. Видимо, при чём. Ты скажи, что нужно. Деньги, помощь с Полинкой, что угодно.
– Спасибо.
– Не «спасибо», а скажи конкретно.
Марина закрыла глаза. Горло сдавило.
– Если можете с Полиной посидеть в четверг, мне нужно к юристу.
– В четверг буду. К двум? К трём?
– К двум.
– Буду.
Тамара Васильевна положила трубку. Марина стояла посреди комнаты с телефоном в руке и чувствовала, как что-то отпускает. Не всё. Не сразу. Но чуть-чуть.
В четверг она поехала к юристу. Та приняла документы, пролистала, сделала пометки на полях карандашом.
– Хороший пакет. Суд будет на вашей стороне.
– А если он попросит продать квартиру и разделить?
– Может попросить. Но вы с несовершеннолетним ребёнком, прописаны в этой квартире, другого жилья нет. Суд не выселит. И органы опеки будут на вашей стороне.
– А если он перестанет платить алименты?
– Приставы. Но это уже следующий этап. Сначала решение суда.
Марина вышла из юридической консультации на Мирной улице и пошла пешком. Не домой. Просто шла. Мимо аптеки, мимо сквера, мимо школы, где Полина сейчас сидела на уроке и, может быть, писала контрольную по математике, а может быть, рисовала кошку на полях тетради, как делала всегда, когда скучала.
Октябрь кончался. Листья уже не кружились, а лежали на асфальте мокрой кашей. Небо было серым, низким, будто придвинулось к крышам. Марина шла и думала о том, что через месяц начнётся зима. Нужно купить Полине новые сапоги. У старых подошва треснула.
Сапоги. Ипотека. Алименты. Юрист. Продлёнка. Каша по утрам.
Она остановилась у перехода и подождала зелёный. Рядом стояла женщина с ребёнком на руках, мальчиком лет двух в красной куртке. Мальчик смотрел на Марину и улыбался беззубым ртом. Она улыбнулась в ответ. Загорелся зелёный.
Дома она нашла записку от Тамары Васильевны: «Суп на плите, Полинка уроки сделала, котлеты в холодильнике. Я завтра позвоню. Целую.» Почерк был крупный, с наклоном, буквы подпрыгивали на бумаге.
Марина убрала записку в блокнот. Тот самый, где не сходились цифры. Теперь они почти сходились. Алименты. Зарплата. Помощь Зины. Плотно, тяжело, но с просветом.
Полина ужинала и рассказывала, что бабушка научила её вязать и она связала шарф для хомяка. Шарф был кривой и розовый, и Полина была уверена, что хомяк будет рад.
– Мам, а папа в выходные приедет?
– Приедет, Поль.
– А почему он не живёт с нами?
Марина положила ложку. Посмотрела на дочь. Полинины глаза, серо-зелёные, ждали ответа.
– Потому что иногда взрослые должны пожить отдельно, чтобы разобраться в важных вещах. Это не про тебя. Ты ни в чём не виновата.
– Я знаю, мам. Я же не маленькая.
Она сказала это так серьёзно, что Марина чуть не засмеялась. Но не засмеялась. Вместо этого протянула руку и убрала прядь с Полининого лба.
Суд был назначен на ноябрь. Марина готовилась, как к экзамену. Перечитывала документы, записывала вопросы, звонила юристу. По вечерам, уложив Полину, сидела на кухне и перебирала бумаги.
Однажды, разбирая ящик стола, нашла фотографию. Она и Глеб, три года назад, у нотариуса после подписания ипотечного договора. Оба улыбались. Она держала связку ключей, он обнимал её за плечо. На обороте его почерком: «Наш дом».
Марина долго смотрела на фотографию. Перевернула. Прочитала ещё раз. «Наш дом.» Два слова. Простые слова. Они значили всё и теперь не значили ничего.
Она убрала фотографию обратно в ящик. Глубже. Под квитанции и инструкцию от стиральной машины.
За окном было темно. Фонарь у подъезда мигал, всегда рывками. Марина встала, подошла к окну. Во дворе было пусто. Только лавочка, и на ней кто-то забыл перчатку. Одну.
Она задёрнула штору. Включила чайник. Достала свою белую кружку с трещиной на ручке. Насыпала заварку. Залила кипятком.
Чай был горький. Она пила его маленькими глотками, обхватив кружку обеими руками, как будто грелась. За стеной спала Полина. За стеной тикали часы. За окном начинался ноябрь.
В блокноте на столе были цифры, записи, телефоны. На последней странице, внизу, её почерком: «Вытяну».
Одно слово. Без восклицательного знака.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: