Звонок в дверь раздался в половине девятого утра, когда Вера ещё не успела убрать со стола остатки завтрака. Тарелка с размазанной овсянкой, кружка с остывшим чаем, Димкин пластилиновый динозавр на краю клеёнки.
Она вытерла руки о полотенце и пошла открывать.
На пороге стояла Галина Петровна. В бордовом пальто, с кожаной сумкой, от которой пахло чем-то сладковатым, то ли духами, то ли леденцами. Губы поджаты. Подбородок чуть приподнят.
– Здравствуй, Вера.
– Галина Петровна. Проходите.
Свекровь прошла в коридор, не снимая обуви. Окинула взглядом прихожую: вешалку с детской курткой, полку с обувью, трещину на плинтусе, которую Вера собиралась заделать ещё в марте.
– Я ненадолго.
Вера кивнула. Она уже знала, что «ненадолго» у Галины Петровны может растянуться на три часа. Но спорить не стала. Прошла на кухню, щёлкнула кнопку чайника.
– Чай будете?
– Буду.
Галина Петровна села на табурет, положила сумку на колени и посмотрела на Веру тем взглядом, который та за семь лет научилась читать безошибочно. Взгляд означал: сейчас будет разговор. И тебе он не понравится.
Вера достала две чашки. Белую, с отбитым краем, себе. Синюю, целую, свекрови. Так повелось с первого визита, когда Галина Петровна сама выбрала эту синюю чашку и с тех пор считала её своей.
Чайник закипел. Вера залила кипяток, опустила пакетики, размешала. Поставила синюю чашку перед свекровью.
Та не притронулась.
– Вера, я приехала поговорить серьёзно.
– Слушаю.
– Вам нужно переехать.
Вера поставила свою чашку на стол. Чай плеснул через край, и она машинально промокнула лужицу рукавом.
– Куда переехать?
– Из этой квартиры. Она Лёшина. Всегда была Лёшина. И ты это прекрасно знаешь.
Вера села рядом. Пальцы обхватили горячую чашку, и она чувствовала, как жар проходит через фаянс в ладони, почти обжигая, но не отпускала.
– Галина Петровна, мы с Алексеем в разводе полтора года.
– Вот именно. Полтора года ты живёшь в чужой квартире. С моим внуком, между прочим.
Димка. Вера невольно посмотрела в сторону детской. Дверь была закрыта, из-за неё доносилось бормотание мультика. Пять лет, худенький, с отцовскими тёмными бровями, которые почти сходились на переносице. Он не знал, что бабушка приехала. И лучше бы пока не знал.
– Квартиру покупали мы вместе, – сказала Вера.
– На Лёшины деньги.
– На наши общие.
– У тебя тогда не было ни копейки.
Вера сжала зубы. Это была неправда. Но спорить с Галиной Петровной о деньгах было всё равно что спорить с бетонной стеной о том, что она стоит не на том месте. Стена не сдвинется. И не услышит.
История с квартирой началась семь лет назад, когда они с Лёшей только поженились. Ему было двадцать восемь, ей двадцать шесть. Снимали однушку на окраине, платили двадцать тысяч в месяц и всегда, когда хозяйка поднимала цену, Вера чувствовала, как сжимается что-то внутри. Не страх. Скорее усталость от чужих стен.
Лёша работал менеджером в строительной компании. Она преподавала английский в языковой школе: четыре группы, шестнадцать часов в неделю, плюс репетиторство по вечерам. Копили. Считали. Записывали траты в тетрадку, которую Вера купила в «Фикс Прайсе» за сорок рублей.
За два года набралось на первоначальный взнос. Ипотеку оформили на двоих. Вера помнила, как дрожали пальцы, когда она ставила подпись в банке: двадцать лет, фиксированная ставка, ежемесячный платёж тридцать одна тысяча четыреста рублей. Она запомнила эту цифру навсегда, потому что каждый месяц смотрела на неё в приложении банка и пересчитывала оставшееся.
Галина Петровна тогда дала им триста тысяч. «На обустройство», сказала она. Вера поблагодарила. Лёша сказал: мам, спасибо, вернём. Галина Петровна махнула рукой.
Но эти триста тысяч с тех пор превратились в миллион. В каждом разговоре свекровь упоминала их, как будто именно на эти деньги была куплена квартира целиком. «Я вам квартиру помогла купить», говорила она соседкам. «Без меня бы не потянули», говорила она Вериной маме по телефону.
Вера молчала. Потому что триста тысяч из двух миллионов восьмисот, если посчитать всё вместе, это были не «квартира», а кухонный гарнитур и часть ремонта в ванной.
расторжение брака случился тихо. Без крика, без битой посуды, без скандалов. Просто однажды вечером Лёша сел на край кровати и сказал:
– Вер, я ухожу.
Она сидела рядом, с книгой на коленях. Страница была открыта на середине, и она потом долго не могла вспомнить, что читала. Какой-то роман. Что-то про женщину, которая уезжает к морю.
– К кому? – спросила она.
– Не к кому. Просто ухожу.
Он врал. Она знала, что врал, потому что за месяц до этого нашла переписку. Не искала специально: Димка играл в игру на папином телефоне, и уведомление выскочило поверх экрана. Женское имя, сердечко, слово «скучаю».
Вера тогда ничего не сказала. Положила телефон на стол экраном вниз, забрала Димку с дивана и пошла греть ему суп. Куриный, с вермишелью, тот, что он любил больше всего.
Через месяц Лёша ушёл. Оставил ключи на тумбочке в прихожей. Рядом с Димкиной варежкой, которую тот потерял ещё в январе, а она нашлась за батареей.
расторжение брака оформили через суд, потому что ребёнок. Алименты на Димку назначили стандартные: четверть дохода. Лёша платил. Не всегда вовремя, но платил. Квартиру делить не стали, по крайней мере тогда. Лёша сказал: живи, потом разберёмся.
«Потом» растянулось на полтора года.
Галина Петровна отхлебнула чай. Поморщилась.
– Слабый.
– Могу заварить покрепче.
– Не надо. Вера, ты меня слышишь? Квартира Лёшина. Он хочет её продать.
Вера подняла глаза.
– Он сам мне это не говорил.
– Он не хочет с тобой ссориться. Поэтому я приехала.
– Галина Петровна, квартира в совместной собственности. Мы брали ипотеку вместе. Оба подписывали договор.
– Ипотеку платил Лёша.
– Ипотеку мы платили вдвоём.
Свекровь поставила чашку на стол. Стук получился громкий, резкий, как удар молоточка.
– Вера. Ты преподаватель английского. Сколько ты зарабатывала? Двадцать тысяч? Двадцать пять?
– Это не имеет значения.
– Ещё как имеет. Лёша зарабатывал семьдесят. Кто оплачивал основную часть?
Вера сцепила пальцы под столом. Ногти впились в ладони, и она сосредоточилась на этой маленькой боли, чтобы не сказать того, что хотелось.
А хотелось сказать: я вставала в шесть утра, чтобы приготовить ему завтрак. Я забирала Димку из сада, водила на кружки, лечила простуды, сидела ночами, когда у него резались зубы. Я экономила на себе всё, что могла экономить, чтобы каждый месяц откладывать свои деньги на ипотечный счёт. И да, мои двадцать пять тысяч не были семьдесят. Но они были мои. Каждый рубль.
Но она не сказала. Потому что Галина Петровна не слышала слов. Она слышала только цифры.
За окном загудела машина. Дворник скрёб лопатой по асфальту, хотя снега не было уже две недели. Привычка. Вера подумала, что у людей вообще много привычек, от которых они не могут отказаться, даже когда те потеряли смысл.
Галина Петровна достала из сумки очки и папку. Прозрачную, с пластиковой застёжкой.
– Я принесла документы.
– Какие документы?
– Договор дарения. Лёша предлагает тебе подписать отказ от доли в квартире. Взамен он обязуется выплачивать алименты в полном объёме и помогать с Димой.
– Он и так обязан платить алименты. По решению суда.
– Вера, не упрямься.
Она посмотрела на папку. Прозрачный пластик, внутри белые листы с печатным текстом. Аккуратные, ровные, явно составленные не Лёшей. Кто-то помогал. Юрист, скорее всего. Или сама Галина Петровна: она в прошлом работала бухгалтером и до сих пор считала, что любую проблему можно решить правильно составленной бумагой.
– Я не буду это подписывать, – сказала Вера.
– Почему?
– Потому что это моя квартира тоже. И Димкин дом.
– Димка будет жить с отцом.
Вера замерла. Чашка в руках стала вдруг очень тяжёлой, как будто наполнилась не чаем, а свинцом.
– Что вы сказали?
– Лёша хочет забрать Диму.
Тишина. Из детской доносился смех мультяшного персонажа. Что-то звонкое, глупое, совершенно не подходящее к этому моменту.
Вера поставила чашку. Медленно. Точно в центр кольца, оставшегося от предыдущей.
– Галина Петровна. Давайте я вам кое-что покажу.
Она встала, прошла в комнату и открыла верхний ящик комода. Там, под стопкой Димкиных свидетельств о рождении и прививках, лежала ещё одна папка. Не прозрачная, а обычная, картонная, серая.
Вера достала её и вернулась на кухню.
Села. Положила папку на стол.
– Это выписка из Росреестра, – сказала она. – Я заказала её четыре месяца назад.
Галина Петровна нахмурилась. Морщины на лбу стали глубже, и Вера впервые заметила, как сильно свекровь постарела за последний год. Не внешне даже, а как-то изнутри. Глаза стали жёстче. Или устали быть жёсткими.
– И что?
– Откройте.
Свекровь взяла папку. Раскрыла. Глаза побежали по строчкам.
Вера знала эти строчки наизусть. Объект права: квартира, 54,3 квадратных метра, третий этаж. Правообладатели: Крюков Алексей Сергеевич, одна вторая доли. Крюкова Вера Андреевна, одна вторая доли. Основание: договор купли-продажи. Обременение: ипотека, банк.
Ничего нового. Но для Галины Петровны эта бумага оказалась новостью.
– Одна вторая? – она подняла глаза.
– Да.
– Но Лёша говорил...
– Что говорил Лёша, я не знаю. Но в Росреестре написано вот это. И это не мнение, не договорённость и не обещание. Это запись в государственном реестре.
Галина Петровна перечитала ещё раз. Губы шевелились, как будто она проговаривала каждое слово.
Вера встала и подошла к окну. Во дворе дети гоняли мяч. Один мальчик, в красной куртке, промахнулся мимо импровизированных ворот из портфелей и засмеялся. Звук долетел через стекло, приглушённый, но живой.
Она вспомнила, как три года назад они с Лёшей красили стены в этой кухне. Он держал валик, она стояла на стремянке и прокрашивала углы кистью. Димке было два, он сидел в манеже в комнате и колотил пластмассовым молотком по ксилофону. Краска была цвета «ваниль», и продавец в магазине сказал, что это самый популярный оттенок у молодых семей.
Молодые семьи. Вера усмехнулась. Краска местами потрескалась, и под ней проступал старый голубой слой, оставшийся от прежних хозяев.
– Вера, – голос Галины Петровны стал тише. Не мягче, нет. Просто тише, как будто она прикрутила громкость. – Ты же понимаешь, что Лёша не отступит.
– Понимаю.
– И ты всё равно не подпишешь?
– Нет.
– Тогда будет суд.
Вера повернулась от окна.
– Пусть будет.
Галина Петровна молчала минуты две. Для неё это было долго. Вера помнила, как свекровь могла говорить без остановки сорок минут подряд, переключаясь с одной темы на другую, как радиоприёмник с расшатанной ручкой настройки. Но сейчас она молчала. И это молчание было тяжелее любых слов.
Потом она закрыла папку, положила на стол, и Вера заметила, как дрогнули её пальцы. Слегка, на секунду. Но дрогнули.
– Я не знала, что квартира оформлена на двоих.
– Я знаю, что не знали.
– Лёша сказал, что оформлял на себя.
– Лёша много чего говорил.
Галина Петровна сняла очки. Протёрла стёкла краем шарфа. Снова надела.
– Ты стала другой, Вера.
– Может быть.
– Раньше ты бы промолчала.
– Раньше мне было что терять.
Дверь детской открылась, и в кухню вбежал Димка. Босиком, в пижаме с ракетами, волосы торчат во все стороны. Увидел бабушку, замер на полсекунды, а потом кинулся к ней.
– Баба Галя!
Галина Петровна обняла его. Вера смотрела, как свекровь прижимает внука к себе, как закрывает глаза, как её лицо на мгновение становится совсем другим. Мягким. Без подбородка, выставленного вперёд, без сжатых губ.
Димка отстранился первым.
– Баба Галя, а ты мне привезла что-нибудь?
– Конечно, привезла.
Она достала из сумки шоколадное яйцо. Димка схватил его и убежал обратно в комнату, и через секунду оттуда донёсся хруст фольги.
Галина Петровна посмотрела ему вслед. И Вера увидела то, что обычно было спрятано за бухгалтерскими расчётами и уверенным голосом: страх. Не за квартиру. За мальчика, который растёт без отца в будни и видит его два раза в месяц по выходным.
Но сказать об этом Галина Петровна не умела. Она умела только давить.
– Я поеду, – свекровь встала. Одёрнула пальто, застегнула верхнюю пуговицу. – Документы я оставлю.
– Не нужно. Я их не подпишу, Галина Петровна. Ни сегодня, ни через месяц.
– Ты упрямая.
– Я в своём праве.
Свекровь посмотрела на неё. Долго, не отводя глаз, и Вера выдержала этот взгляд, хотя внутри всё натянулось, как струна, которая вот-вот лопнет. Но не лопнула.
– Знаешь, что мне сказал Лёша? Что ты никогда не будешь бороться. Что ты тихая и уступчивая.
Вера кивнула.
– Он хорошо меня знал. Раньше.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. В подъезде зацокали каблуки свекрови по ступенькам, всё тише, тише, потом хлопнула входная дверь внизу.
Вера стояла в прихожей и слушала тишину. Пахло сладковатыми духами Галины Петровны, и этот запах медленно мешался с обычными запахами квартиры: подгоревшая каша из утра, детский порошок, сырость из ванной.
Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Тридцать три года, русые волосы, собранные в хвост, серая футболка, тёмные круги под глазами, которых не было ещё два года назад. Не красивая и не некрасивая. Обычная. Уставшая.
Но глаза были другие. Она и сама это видела.
Вечером, когда Димка уснул, Вера села на кухне с ноутбуком. Открыла почту. Нашла письмо от юриста, которому написала ещё три месяца назад, после первого звонка Лёши, когда он впервые заговорил о продаже.
Тогда она не стала спорить по телефону. Положила трубку, уложила Димку, а потом открыла поисковик и набрала: «может ли бывший муж выселить из совместной квартиры». Читала до двух ночи. Статьи, форумы, комментарии юристов. Утром нашла контору в соседнем районе, позвонила, записалась.
Юрист, Олег Валерьевич, мужчина лет пятидесяти с залысинами и привычкой крутить ручку между пальцами, объяснил ей всё за двадцать минут. Квартира, купленная в браке, это совместная собственность. Не важно, кто сколько зарабатывал. Не важно, на чьи деньги первоначальный взнос, если он из общего бюджета. Не важно, что говорит свекровь.
– А триста тысяч, которые дала его мать?
– Подарок. Если нет договора дарения с указанием целевого назначения, это просто подарок. К доле в квартире отношения не имеет.
Вера тогда выдохнула так, что Олег Валерьевич посмотрел на неё поверх очков.
– Давно это в себе носите?
– Полгода.
– Не носите. Действуйте.
Она заказала выписку из Росреестра. Получила через пять дней, в электронном виде. Распечатала на работе, на принтере в учительской, когда никого не было. Сложила в серую папку. Убрала в комод.
И ждала.
Лёша позвонил через три дня после визита матери. Вечером, когда Димка уже спал. Вера стояла у окна и смотрела, как фонарь во дворе мигает, не решаясь то ли загореться, то ли погаснуть.
– Вер, мать сказала, что ты не подписала.
– Не подписала.
– Почему?
– Потому что квартира моя тоже. Ты это знаешь.
Он помолчал. В трубке слышалось что-то фоновое: телевизор, женский голос, приглушённый, как из другой комнаты.
– Вер, я не хочу скандала.
– Я тоже не хочу.
– Давай договоримся. Я тебе компенсирую.
– Сколько?
– Ну... пятьсот тысяч.
Вера прижала телефон к уху плотнее. Пятьсот тысяч за половину квартиры, рыночная стоимость которой, по самым скромным оценкам, составляла четыре с половиной миллиона.
– Лёш.
– Что?
– Нет.
– Вера, ну ты же разумный человек.
– Вот почему нет.
Он снова замолчал. А потом сказал то, чего она ждала, но от чего всё равно стало горько, как от незрелой хурмы:
– Тогда через суд.
– Хорошо.
Она нажала отбой. Телефон лёг на подоконник, экраном вниз. Фонарь за окном загорелся и горел ровно, без мигания, как будто принял решение.
На следующий день Вера пришла на работу раньше обычного. Школа языков располагалась в полуподвальном помещении на первом этаже жилого дома. Низкие потолки, узкие окна, запах кофе из автомата в коридоре и вечно скрипящая дверь третьего кабинета.
Она вела первую группу: четверо взрослых, курс «Английский для путешествий». Две женщины за сорок, студент-программист и пенсионер, который собирался к дочери в Канаду.
Пенсионера звали Борис Ильич. Высокий, сутулый, ростом под метр восемьдесят пять, с седыми усами и привычкой записывать каждое слово в маленький блокнот карандашом.
– Вера Андреевна, а «I would like» это вежливая форма?
– Да, Борис Ильич. Более вежливая.
– Как у нас «я бы хотел» и «дай мне».
– похожи.
Он записал. Карандаш скрипел по бумаге, и этот звук почему-то успокаивал. Что-то в нём было надёжное. Постоянное.
После занятия Борис Ильич задержался.
– Вера Андреевна, можно вопрос не по теме?
– Конечно.
– У вас всё хорошо?
Она посмотрела на него. Седые усы, внимательные глаза за стёклами очков в тонкой оправе.
– Да. Всё нормально.
– Ладно. Просто вы сегодня рассеянная. Два раза сказали «open your books» вместо «close».
Вера улыбнулась. Первый раз за неделю.
– Спасибо, Борис Ильич. Я исправлюсь.
Юрист перезвонил через неделю.
– Вера Андреевна, ваш бывший муж подал иск о разделе совместно нажитого имущества.
– Быстро.
– Бывает и быстрее. Но ничего страшного. Всё по закону: квартира делится пополам. Суд может обязать одну сторону выплатить компенсацию другой или постановить продажу с разделом денег. Но выселить вас из вашей доли никто не может.
– А если он будет настаивать на продаже?
– Тогда вы получите половину рыночной стоимости. Не пятьсот тысяч, а два с лишним миллиона.
Вера сидела на кухне, прижав телефон к уху, и смотрела на Димкин рисунок, приклеенный скотчем к холодильнику. Дом. Два окна, дверь, труба, из которой идёт дым. Рядом три человечка: большой, поменьше и совсем маленький. Папа, мама, Димка. Он нарисовал это в саду полгода назад, и Вера всегда, глядя на рисунок, чувствовала, как что-то тянет под рёбрами. Не боль. Просто натяжение.
– Олег Валерьевич.
– Да?
– А можно... не продавать?
– Можно. Если он согласится на выкуп. Вы выкупите его долю.
– За два миллиона.
– Где-то так.
– У меня нет таких денег.
– Ипотека. Или рассрочка через суд. Варианты есть. Главное: квартира ваша наполовину. Точка.
Вера положила трубку и открыла калькулятор на телефоне. Посчитала. Её зарплата в языковой школе: тридцать две тысячи. Репетиторство: ещё пятнадцать, иногда двадцать. Алименты от Лёши: в районе восемнадцати. Итого: около семидесяти тысяч в месяц, если повезёт.
Ипотека на два миллиона, на пятнадцать лет, под нынешние ставки. Она посмотрела в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу, похожей на реку на карте.
Двадцать четыре тысячи в месяц. Плюс текущие траты на Димку: сад, одежда, еда, кружки. Плюс коммуналка.
Тесно. Очень тесно. Но возможно.
Она закрыла калькулятор и открыла список контактов. Нашла имя: «Рита». Сестра, старше на четыре года, живёт в Новосибирске, работает логистом, звонит по воскресеньям.
Набрала.
– Рита.
– Верка? Что случилось?
– Ничего не случилось. Я хочу выкупить Лёшину долю в квартире.
Пауза.
– Сколько?
– Около двух миллионов.
– У тебя есть?
– Нет. Но я возьму ипотеку.
– Одна? С Димкой?
– Да.
Рита молчала секунд пять. Потом сказала тихо, так тихо, что Вера едва расслышала:
– Я дам тебе четыреста тысяч.
– Рита, не надо.
– Надо. Это не обсуждается. Верни, когда сможешь. Хоть через десять лет.
Вера прижала телефон к щеке. Щека была мокрая. Она не заметила, когда это началось.
– Спасибо.
– Не смей реветь. Ты справишься. Ты всегда справлялась.
Суд был назначен на апрель. Вера купила себе новую блузку. Белую, без рисунков, с пуговицами до горла. В магазине она стояла перед зеркалом и думала, что выглядит как учительница. А потом подумала: она и есть учительница. И это норма.
Димку на время суда оставила соседке, Татьяне Николаевне, женщине шестидесяти двух лет, которая жила этажом ниже и всякий раз, когда видела Димку, совала ему карамельку из кармана халата.
В суде было прохладно. Пахло бумагой и чем-то казённым, что Вера не смогла определить. Лёша сидел через проход, в чёрном пиджаке, и выглядел неуместно нарядным, как будто пришёл на встречу для обсуждения работы, а не на суд.
Рядом с ним сидела Галина Петровна. В том же бордовом пальто.
Их взгляды встретились. Свекровь первой отвела глаза.
Олег Валерьевич крутил ручку и говорил спокойно, как будто объяснял условие задачи по математике. Совместная собственность. Равные доли. Никаких оснований для пересмотра.
Адвокат Лёши пытался доказать, что основной вклад в покупку квартиры сделал ответчик. Олег Валерьевич предоставил выписки по банковским счетам. Вот поступления от Веры Андреевны Крюковой на ипотечный счёт. Ежемесячно. Семь лет подряд. Ни одного пропуска.
Судья записывал. Ручка скрипела по бумаге, и Вера вспомнила Бориса Ильича с его блокнотом. Почему-то от этого стало легче.
Решение вынесли через две недели. Квартира делится в равных долях. Стороны вправе договориться о выкупе одной из долей или о продаже квартиры с разделом денег.
Вера сидела на скамейке у здания суда и читала решение в телефоне. Буквы прыгали перед глазами, потому что руки тряслись. Она сжала телефон двумя ладонями, как тогда, на кухне, чашку с чаем.
Лёша подошёл через десять минут. Без пиджака, с расстёгнутым воротником рубашки.
– Вер.
– Что?
– Ты серьёзно хочешь выкупить?
– Да.
– Зачем тебе это?
– Это Димкин дом.
Он посмотрел куда-то мимо неё. На парковку, на деревья, на голубей, которые клевали что-то у бордюра.
– Ладно. Давай обсудим сумму.
– Рыночная оценка. Независимый оценщик. Половина от стоимости.
– Ты точно стала другой.
Вера не ответила. Встала, убрала телефон в карман и пошла к остановке. Автобус подъехал через четыре минуты. Она села у окна, и город поплыл мимо: дома, магазины, люди, фонари. Всё то же самое. Но она смотрела на это иначе.
Ипотеку одобрили в мае. Сумма: миллион шестьсот тысяч. Остальное покрывали четыреста тысяч от Риты. Ежемесячный платёж: девятнадцать тысяч двести. Она сможет. Тесно, но сможет.
В день, когда Лёша подписал договор купли-продажи своей доли, Вера забрала Димку из сада раньше обычного. Они шли домой пешком, и он держал её за руку и рассказывал, что Серёжка из старшей группы принёс в сад живую лягушку.
– Мам, а у нас может быть лягушка?
– Нет.
– Почему?
– Потому что лягушкам нужен пруд. А у нас пруда нет.
– А если мы нальём ванну?
Она засмеялась. Громко, на всю улицу, и прохожая женщина в зелёном плаще посмотрела на неё с удивлением.
– Посмотрим.
Димка подпрыгнул.
– Это обозначает «да»!
– Это обозначает «посмотрим».
Дома она сняла обувь, повесила куртку, прошла на кухню. Чайник. Кнопка. Щелчок. Привычные звуки, которые теперь звучали по-другому.
Она достала из шкафа синюю чашку. Ту самую, Галины Петровны. Повертела в руках. Поставила обратно. Потом достала снова.
Налила себе чай в синюю чашку. Впервые за семь лет.
Села за стол. На холодильнике висел Димкин рисунок: дом, два окна, дверь, труба. Три человечка. Она подумала, что надо попросить его нарисовать новый. Где человечков двое. Но потом решила: пусть висит. Это его рисунок. Его память. Его дом.
Чай был крепкий. Она допила до конца.
Галина Петровна позвонила через месяц. Вера стояла у плиты и жарила котлеты. Димка сидел за столом и рисовал что-то красным фломастером.
– Вера.
– Галина Петровна.
– Я могу приехать к Диме в субботу?
Вера перевернула котлету. Масло зашипело, и запах жареного мяса заполнил кухню.
– Приезжайте.
– Спасибо.
Пауза. Длинная. Вера ждала.
– Вера, я... Ладно. В субботу.
– Хорошо.
Она положила трубку. Котлета подгорела с одного края. Вера сняла сковороду с огня, переложила котлету на тарелку, отрезала подгоревший кусок.
Димка поднял голову.
– Мам, а баба Галя приедет?
– В субботу.
– Ура!
Он снова уткнулся в рисунок. Вера посмотрела: не лягушка и не дом. Что-то круглое, с лучами.
– Это что?
– Солнце.
– А почему красное?
– Потому что красный красивый.
Она кивнула. Красный так красный. Ей нравилось, что он выбирает сам.
Вечером, когда Димка уснул, Вера открыла комод. Достала серую папку. Посмотрела на выписку из Росреестра. Теперь там значилось одно имя: Крюкова Вера Андреевна. Единственный правообладатель.
Она убрала папку обратно. Закрыла ящик.
В ванной капал кран. Надо было вызвать сантехника, но это могло подождать до понедельника. Всё могло подождать до понедельника. Кроме одного.
Она взяла телефон и написала Рите: «Всё получилось. Спасибо. Верну каждый рубль».
Рита ответила через минуту: «Знаю. Спи давай».
Вера выключила телефон. Легла. Подушка пахла детским шампунем, потому что Димка опять засыпал у неё, а она не стала его перекладывать.
За окном горел фонарь. Ровно, без мигания.
Она закрыла глаза.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: