— Мама, ты же понимаешь, что у нас нет другого выхода, — сказал Антон таким тоном, каким говорят о само собой разумеющемся. Не спрашивал. Сообщал. — Ольга выходит в понедельник, мне надо быть на объекте. Матвей и Ксюша у тебя.
Я стояла у плиты и помешивала гречку. Ложка ходила по кругу, по кругу, по кругу. Окно было в паре капель от дождя, за ним темнело, и в этой темноте я видела своё отражение. Женщина у плиты. Пятьдесят семь лет. Фартук в мелкий цветочек.
— На сколько дней? — спросила я, не оборачиваясь.
— Ну, Ольга до пятницы точно занята. А там посмотрим.
«Посмотрим», — мысленно повторила я. Посмотрим, значит. То есть до пятницы точно, а дальше, возможно, до следующего понедельника, и это тоже будет само собой разумеющимся. Я помешивала гречку и думала, что вот уже пять лет моя жизнь строится из чужих «посмотрим». Из чужих планов, чужих выходных, чужих рабочих графиков. А я гречку мешаю. Уже пятый год.
— Антон, — сказала я ровно, — сегодня моё день рождения.
Пауза. Ложка остановилась.
— Да, мам, помню. Поздравляю. Торт привезти?
— Не надо торта.
— Ну как хочешь. Так они приедут в воскресенье вечером. Матвей уже собрал рюкзак, он соскучился по тебе.
Я поставила ложку на подставку. Повернулась. Антон сидел за столом в моей кухне. Мой сын. Тридцать три года, крепкий, загорелый, с телефоном в руке. Красивый. Я его родила, я его вырастила, я на него не нарадовалась. А сейчас смотрела на него и думала: он вообще видит меня? Или только плиту с гречкой?
— Людмила зовёт меня в санаторий, — сказала я.
— Куда?
— В «Сосновый Бор». На четырнадцать дней. Мы ещё в феврале говорили об этом.
— Мам, ну какой санаторий. — Он отложил телефон. Жест такой, будто делал мне одолжение своим вниманием. — У нас сейчас сложный период. Ольга только вышла после больничного, мне проект сдавать. Дети маленькие, им нужна стабильность.
— Матвею семь. Ксении четыре. Они уже не младенцы.
— Мам.
— Что «мам»?
— Ну ты сама всё понимаешь.
Вот это «ты сама всё понимаешь» я слышала очень часто. Пять лет. Каждый раз, когда хотела сказать что-то не то. Что-то неудобное. Что-то своё. «Ты сама всё понимаешь» означало: замолчи, согласись, улыбнись, иди мешай гречку.
— Я ещё ничего не сказала, — ответила я.
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением. Потом снова взял телефон.
— Поговорим в воскресенье, хорошо? Мне сейчас некогда.
Когда он ушёл, я выключила плиту. Гречка была готова. Я положила её в тарелку и села за стол одна. В пятьдесят семь лет, в день своего рождения, в пустой квартире.
Я не плакала. Я давно уже не плакала. Просто сидела и смотрела на тарелку и думала о том, что Людмила позвонила ещё три недели назад. «Ирка, там такая красота. Сосны, воздух, бассейн. Путёвки ещё есть, но быстро разбирают. Едем?» Я тогда сказала: «Дай подумать». Люда ответила: «Не думай слишком долго, ты умеешь думать до бесконечности».
Она права. Я умею.
Пять лет я думала о том, что нужно взять отпуск. Пять лет думала о том, что надо сходить к гинекологу, уже давно пора. О том, что Нина Сергеевна с курсов акварели звала меня обратно, а я всё откладывала. О том, что у меня было хобби. Рисование. Я рисовала акварельные цветы, у меня даже получалось. А потом Антон попросил посидеть с Матвеем на недельку, пока они с Ольгой устраивались на новом месте. Недельки не хватило. Потом родилась Ксения. Потом Ольга вышла на работу раньше срока, потому что там платили хорошо. Потом я уволилась со своей работы. Библиотека. Я тридцать лет проработала в районной библиотеке. Там были книги, тишина, Людмила в соседнем отделе, чай в два часа и маленький мирок, который был моим. А потом я уволилась.
«Ты же сама хотела», — сказал тогда Антон.
Я, наверное, кивнула.
В ту ночь я позвонила Люде.
— Всё, — сказала я. — Я еду. Купи мне путёвку.
— Ирка! — Люда охнула. — Правда?
— Правда.
— А как же?..
— Потом объясню. Купи.
Люда помолчала секунду.
— Уже покупаю.
Я положила трубку и посмотрела на потолок. Там было пятно от давней протечки, я всё собиралась закрасить. Не закрасила. Пять лет оно там висит. Я о нём думаю каждое утро и каждый вечер и ничего не делаю.
Вот это и есть моя жизнь. Пятно на потолке, которое я замечаю, но не крашу. Гречка, которую мешаю. Чужие рюкзаки у моей двери.
Воскресенье пришло раньше, чем я успела что-то придумать. В смысле, как сказать. Что именно сказать. Я всю субботу репетировала в голове какие-то фразы, и они все казались либо слишком жёсткими, либо слишком мягкими, либо просто глупыми. «Мне тоже нужен отдых». «Я имею право». «Пожалуйста, послушайте меня». Всё это звучало как оправдание. А я не хотела оправдываться. Но и не знала, как иначе.
Они приехали в шесть вечера. Антон, Ольга, Матвей с рюкзаком и Ксения с розовым зайцем. Ксюша сразу прилипла ко мне, обняла за колени, подняла голову.
— Ба, я соскучилась!
И вот тут у меня внутри что-то сжалось. Не от радости, нет. От чего-то более сложного. Потому что я тоже соскучилась. Потому что я их люблю, этих детей. Матвея с его серьёзным взглядом и привычкой собирать машинки по цвету. Ксюшу с её зайцем и смехом, который слышно через три комнаты. Я их люблю по-настоящему, не потому что должна. И именно поэтому мне было так сложно. Потому что «я люблю вас» и «я больше не могу» не противоречат друг другу. Но в моей семье, кажется, никто этого не понимал.
Антон с Ольгой прошли на кухню. Я поставила чайник. Матвей уже сидел в комнате с планшетом. Ксюша вертелась рядом.
— Ирина Павловна, там в пакете котлеты, — сказала Ольга, разматывая шарф. — Мы не успели поужинать, если можно.
«Если можно». Это уже прогресс, подумала я. Раньше просто ставили пакет и всё.
— Хорошо, — сказала я. — Подогрею. И пока греются котлеты, я хочу поговорить.
Ольга остановилась. Посмотрела на меня. У неё было такое лицо, как у человека, который чувствует: сейчас будет что-то неприятное.
— О чём?
— Сядьте оба.
Антон поднял взгляд от телефона. Тоже почувствовал.
Я поставила котлеты в микроволновку и села напротив них. Сложила руки на столе. Я заметила, что руки не дрожат. Это меня немного удивило.
— Я уезжаю двадцать второго, — сказала я. — В санаторий «Сосновый Бор». На четырнадцать дней. Это уже решено, путёвка куплена.
Тишина.
Антон первым нашёлся.
— Мама, мы же говорили об этом.
— Ты говорил. Я слушала. Теперь говорю я.
Ольга переглянулась с Антоном. Быстрый взгляд, совсем короткий. Я этот взгляд хорошо знала. Он означал: кто будет с ней разговаривать?
— Ирина Павловна, — начала Ольга аккуратно, — я понимаю, что вы устали. Но у нас сейчас объективно сложный период.
— У вас всегда сложный период, — сказала я. — Пять лет сложный период.
— Это нечестно.
— Возможно. Но я уезжаю двадцать второго.
Антон положил телефон. Теперь он смотрел на меня по-другому. Не как на маму у плиты. Как на препятствие.
— А кто с детьми? Ты об этом подумала?
— Это ваши дети, — сказала я тихо. — Вы и подумайте.
Пауза была долгой.
— Я не могу поверить, — сказал Антон, и в голосе появилось что-то такое. Обиженное. Почти детское. — Ты вот так. Просто. Ты понимаешь, что мы не справимся?
— Вы справитесь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что вы взрослые люди. Двое взрослых людей с двумя детьми. Так живут миллионы семей.
Микроволновка пикнула. Котлеты готовы.
Я встала, достала тарелки, разложила еду. Поставила перед ними. Ольга смотрела в стол. Антон смотрел на меня.
— Мама, это эгоизм, — сказал он.
Я не ответила. Позвала Матвея ужинать.
Они уехали через час. Молча. Ксюша помахала мне из окна машины. Матвей, серьёзный, как всегда, сказал «пока, ба». Антон не обернулся. Ольга произнесла «спокойной ночи» таким тоном, что это звучало как «мы ещё поговорим».
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Постояла. Потом пошла мыть тарелки.
Следующие десять дней были тягучими. Антон звонил трижды. Первый раз говорил спокойно, убеждал. Я слушала и говорила «нет». Второй раз говорил раздражённо, перечислял всё, что я должна. Я снова говорила «нет». Третий раз не звонил, написал сообщение: «Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь». Я ответила: «Да». Ольга не звонила вообще. Это было даже хуже, чем если бы позвонила.
Людмила приехала ко мне за три дня до отъезда с бутылкой яблочного сока и пачкой печенья.
— Рассказывай, — сказала она, садясь на диван.
Люда была моей подругой с института. Сорок лет. Она была маленькой, быстрой, стриженной под каре с сединой, и у неё был смех, похожий на кашель. Она три раза была замужем и ни разу не пожалела, что разводилась. Она говорила, что каждый развод сделал её мудрее на треть. «Значит, сейчас я мудрее на сто процентов», — говорила она. Я ей всегда немного завидовала. Её лёгкости. Её умению не застревать.
Я рассказала. Про Антона. Про Ольгу. Про «эгоизм». Про взгляды за столом.
Люда слушала, не перебивая. Потом сказала:
— И что ты будешь делать?
— Ехать, — ответила я. — Что ещё.
— Молодец. — Она налила сок в стакан. — Ир, ты знаешь, сколько лет ты мне вот это всё рассказываешь? Что устала, что хочешь отдохнуть, что чувствуешь себя не собой. Я тебя слушаю лет пять уже.
— Знаю.
— И всё это время ты уезжала? Нет. Ты оставалась. Потому что? Потому что неудобно. Потому что «они же мои». Потому что так принято. — Она откусила печенье. — А вот сейчас ты говоришь «еду». Это другое.
— Мне страшно, — призналась я вдруг. Сама не ожидала, что скажу это вслух.
— Чего ты боишься?
— Что они не простят.
Люда помолчала.
— Ир, а если простят, это что-то изменит? Если они простят, ты снова будешь с утра до ночи с внуками и без выходных?
Я не ответила. Она и не ждала ответа.
— «Сосновый Бор» хороший, — сказала она просто. — Там бассейн закрытый, тёплый. И кормят три раза.
Двадцать второго, в восемь утра, я стояла у своей двери с чемоданом. Маленький чемодан, голубой, я его купила лет десять назад и почти не использовала. Внутри было два халата, купальник (новый, купила специально, тёмно-синий, с широкими бретелями), крем для лица, книга, которую я начала читать год назад и не дочитала, блокнот и несколько ручек.
Люда должна была заехать в половине девятого.
В восемь двадцать позвонил домофон.
Я открыла. Подождала. Услышала шаги на лестнице. Это был Антон. За ним Ольга. Ольга держала Ксюшу на руках. Матвей шёл сзади с рюкзаком.
Я всё поняла сразу.
— Антон, — сказала я.
— Мам, нам сейчас совсем некуда. Ольге надо быть на совещании в девять, мне на объект. Просто на один день. Людмила же подождёт, верно? Один день погоды не делает.
Ксюша потянулась ко мне ручками.
— Ба, привет!
Я смотрела на них. На Антона с его уверенным лицом. На Ольгу, которая смотрела в сторону. На Матвея, который смотрел на меня внимательно. На Ксюшу с розовым зайцем.
И что-то во мне, что держалось последние недели, сжалось, как пружина, и отпустило.
— Нет, — сказала я.
Антон открыл рот.
— Мама...
— Я сказала нет. Я уезжаю. Сейчас.
— Ты не можешь просто оставить детей!
— Они не мои дети, Антон. — Голос у меня был ровным. Не злым. Просто ровным. — Они твои дети. И Ольгины. Вы отвечаете за них. Не я.
— Это бессердечно!
— Нет, — сказала я. — Это нормально.
Ольга наконец посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, что я не сразу разобрала. Не злость. Что-то другое. Может быть, удивление.
— Ирина Павловна, — начала она.
— Ольга, вы взрослый человек. Найдите решение.
Внизу загудел гудок. Люда приехала.
Я взяла чемодан. Матвей вдруг сказал:
— Ба, ты надолго уезжаешь?
— На две недели, Мотя.
— А привезёшь что-нибудь?
— Привезу.
Он кивнул. Спокойно, как взрослый. Мне стало легче.
Я вышла мимо них. Антон что-то говорил мне в спину. Я слышала слова, но они не цеплялись. Я спустилась по ступенькам, открыла дверь, вышла в утро. Там было холодно и светло, и Людмила стояла у машины с тёмными очками на носу.
— Готова? — спросила она.
— Готова, — ответила я.
«Сосновый Бор» был в трёх часах езды. Мы всю дорогу разговаривали. Про жизнь, про глупости, про книги, которые хотели прочитать. Люда рассказывала что-то смешное про своего бывшего соседа, я смеялась. Настоящим смехом. Я поняла это только когда засмеялась: что давно не смеялась вот так. Просто так, без причины, без усилия.
Санаторий оказался именно таким, каким описывала Люда. Сосны. Воздух. Терраса с деревянными стульями. Бассейн за стеклянной стеной, откуда слышался плеск воды. Номера на двоих, аккуратные, чистые, с видом на лес.
Первый вечер я просто сидела на кровати. Тишина была такой, что я её почти слышала. Никто не звал. Никто не тянул за рукав. Никто не спрашивал, где его рюкзак, носки и планшет. Тишина была плотной и тёплой, как одеяло.
Я легла спать в десять вечера. Проснулась в семь, и это было непривычно. Обычно я просыпалась в шесть, потому что надо было успеть. А тут семь, и никуда не надо. Я полежала ещё. Закрыла глаза. Легла на другой бок. Встала в половине девятого.
На завтрак была каша и яйца и что-то ещё, чего я не успела разглядеть. Я взяла всё. Съела спокойно. Люда рассказывала про вчерашний ужин, про женщину с соседнего стола, которая всё критиковала, про аквааэробику в одиннадцать.
— Идёшь?
— Иду, — сказала я.
Аквааэробика была в тёплом бассейне. Инструктор была молодой и говорила громко. Нас было человек двенадцать. Я не умела всех движений, путалась, один раз набрала воды в рот. Но было смешно. Люда хохотала рядом, и я хохотала, и инструктор терпеливо объясняла в третий раз, и это было хорошо. Просто хорошо.
В первый день я думала об Антоне. Они справляются или нет? Как Ксюша без меня? Матвей вовремя поел? Эти мысли накатывали волнами, я их замечала и не гнала. Просто замечала. Потом они отступали.
На второй день мыслей стало меньше.
Глеба я увидела на третий день, за обедом.
Он сидел за столиком у окна, один, с книгой. Немолодой мужчина, крупный, в светлом свитере. Волосы седые, коротко стриженные, очки в тёмной оправе. Читал, не смотрел по сторонам. Я бы не обратила внимания, но Люда толкнула меня локтем.
— Видела? Вон тот, у окна. Один приехал. Скромный.
— Люда, перестань.
— Просто говорю.
На четвёртый день мы оказались рядом на вечерней лекции. Там кто-то рассказывал про гимнастику для суставов, и почти никто не слушал, но вставать было неловко. Глеб сидел через два стула от меня. В середине лекции он повернулся, поймал мой взгляд и сказал негромко:
— Скучновато, правда?
— Правда, — ответила я.
— Глеб, — сказал он, протянув руку.
— Ирина.
После лекции мы оказались на террасе. Говорили о чём-то незначительном. О лесе. О книгах. Он оказался инженером, строил мосты. Сейчас на пенсии, шестьдесят два года, в санатории второй раз. «Первый раз было после инфаркта, — сказал он просто, без надрыва. — Второй раз для профилактики».
Я сказала, что работала в библиотеке.
— Хорошая работа, — сказал он.
— Да, — согласилась я. — Была.
Он не спросил почему. Просто кивнул.
Мы ещё немного поговорили, потом разошлись. Я вернулась в номер, Люда уже спала. Я лежала и смотрела в темноту. В голове было странно. Не пусто и не полно. Что-то среднее.
Я поняла вдруг, что за эти четыре дня не думала ни о гречке, ни о том, что надо бы позвонить соседке, ни о фартуке в цветочек. Я думала о разном. О книге, которую наконец начала читать. О движениях в воде. О разговоре на террасе. Обо всём этом по чуть-чуть, без спешки.
Это было странно. Это было хорошо.
Антон позвонил на пятый день. Я увидела его имя на экране и несколько секунд просто смотрела. Потом взяла трубку.
— Мам.
— Да.
— Как ты?
— Хорошо.
Пауза.
— Ты обиделась?
— Нет, — сказала я честно. — Я не обиделась. Я просто уехала.
— Мам, мы тут. Взяли няню.
— Хорошо.
— Она берёт три тысячи в час.
Я помолчала.
— Знаю, няни дорогие.
— Три тысячи в час, мам. Это... это очень дорого.
— Да, — сказала я.
Пауза.
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Ну. Что уехала.
Я посмотрела в окно. За стеклом были сосны, и между ними лежал ещё не растаявший снег, и всё это было тихим и холодным и спокойным.
— Нет, — сказала я. — Не жалею.
Он помолчал. Потом сказал что-то про Матвея, что у него зуб шатается, и это было нормально, просто первый молочный. Мы поговорили ещё немного, как-то осторожно. Не помирились и не поссорились. Просто поговорили.
Я положила трубку и пошла на аквааэробику.
Выгорание у бабушки, как это называют, может быть, в умных книжках. Я не читала умных книжек на эту тему. Я просто жила. Сначала жила собой, потом жила чужими жизнями, потом однажды поняла, что своей не осталось. Это не случается резко. Это как вода, которая медленно вытекает из сосуда. Каждый день по капле. Сидишь с детьми. Капля. Не идёшь к врачу, потому что некогда. Капля. Не перезваниваешь подруге. Капля. Не рисуешь акварель. Капля. И через пять лет смотришь в отражение в кухонном окне и видишь женщину у плиты, и не сразу понимаешь, что это ты.
Помощь взрослым детям — это не плохо. Это любовь. Но любовь без границ превращается во что-то другое. В привычку. В данность. В функцию.
Я думала об этом в бассейне, двигая руками в воде. Думала неторопливо, без злости. Просто думала.
На восьмой день я пила коктейль с Глебом на той же террасе. Безалкогольный, с малиновым сиропом и мятой. Он рассказывал про мост, который строил в молодости. Про то, как нужно было учитывать деформации. Как металл меняется при разных температурах. Как важно это предусмотреть заранее.
— Интересно, — сказала я.
— Думаете, скучно?
— Нет. Правда интересно.
Он улыбнулся. У него была хорошая улыбка. Немного застенчивая, что ли, для человека его роста и возраста.
— Вы когда-нибудь жалели о том, что выбрали эту профессию? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Но иногда жалею, что не выбрал время. На другие вещи.
— На что?
— На дочь. Работал много. Она выросла, пока я строил мосты.
— Она обижается?
— Нет. Говорит, что понимает. Но понимание не то же самое, что присутствие.
Мы помолчали.
— А вы? — спросил он.
— Я наоборот, — сказала я. — Я слишком присутствовала. Везде, где меня просили. И там, где не просили тоже.
Он кивнул. Не стал комментировать. Просто кивнул.
Это было хорошо. Что не стал комментировать.
На десятый день в санатории была небольшая вечеринка. Кто-то принёс портативную колонку. Играла музыка, не очень громкая. Несколько пар танцевали. Люда сразу нашла партнёра, какого-то весёлого мужчину с бородкой, и ушла на середину зала. Я сидела у стены с соком.
Глеб подошёл.
— Потанцуем?
— Я плохо танцую, — сказала я.
— Я тоже.
Мы потанцевали. Медленно, неловко. Он держал меня за руку. Это было обычно и немного необычно одновременно. Я не помню, когда меня в последний раз держали за руку не дети. Давно. Очень давно.
Когда музыка кончилась, я подумала, что это, наверное, хорошо. Что такое бывает. Что я это чувствую. Что я живая и это не прошло.
Ольга позвонила на одиннадцатый день. Я не ожидала.
— Ирина Павловна, — сказала она. Голос сухой, но без агрессии. — Извините, что беспокою.
— Да, Оля.
— Я хотела. Ну. — Она замолчала. — Ксюша спрашивает про вас. Каждый день.
— Ей можно передать, что я приеду через три дня.
— Передам. — Пауза. — Ирина Павловна, я понимаю, что мы. Что всё было. Не очень правильно.
Я не ответила. Дала ей говорить.
— Няня хорошая. Но дети скучают. И я понимаю теперь. Что значит. Каждый день.
— Хорошо, Оля, — сказала я ровно. — Поговорим, когда вернусь.
— Да.
— Как Матвей?
— Хорошо. Зуб выпал. Он радуется, ждёт деньги от зубной феи.
— Под подушку положили монетку?
— Антон положил пятьдесят рублей. Матвей сказал, что это мало.
Я засмеялась. Ольга тоже засмеялась, коротко, осторожно.
— До свидания, — сказала она.
— До встречи, Оля.
Я сидела с телефоном в руке и думала, что этот звонок значил. Что-то значил, хотя и небольшое. Камень с места не сдвинулся, но чуть качнулся. Это уже что-то.
Личные границы в пожилом возрасте — это не значит стать жестокой или холодной. Это значит знать, где кончаешься ты и начинается чужая жизнь. Я раньше не умела это различать. Думала, что если я мама и бабушка, то граница нигде. Что любовь должна быть без берегов. А потом обнаружила, что без берегов не любовь, а затопление. И в этом затоплении первая тонешь ты сама.
Последние три дня я провела просто. Спала. Ходила в бассейн. Пила чай с Людой. Разговаривала с Глебом. Читала книгу. Дочитала.
За четырнадцать дней я спала в среднем по девять часов. Это было больше, чем за последние два года.
В последний вечер мы с Людой сидели на террасе. Уже стемнело, было холодно, но нам принесли плед. Мы пили горячий чай, и молчали, и всё было хорошо.
— Ну что, — сказала Люда, — возвращаемся?
— Возвращаемся, — ответила я.
— Ты боишься?
Я подумала.
— Нет. Я готовлюсь.
— К чему?
— К разговору. Надо будет сказать им. Как теперь будет.
Люда кивнула.
— Они поймут?
— Антон, наверное, попробует спорить. Ольга будет молчать и обижаться. Это нормально. Пусть обижается.
— А дети?
— Дети всё правильно понимают. Дети умнее нас иногда.
Люда допила чай.
— Ир, я рада, что ты приехала.
— Я тоже рада.
Глеб пришёл попрощаться за час до нашего отъезда. Мы с ним обменялись телефонами. Ничего лишнего, ничего, чего не надо было. Просто: он живёт в соседнем районе, мы оба знаем кафе у парка, там хорошие пирожки.
— Позвоните, если захотите просто поговорить, — сказал он.
— Позвоню, — сказала я.
Дорога обратно была другой. Или я была другой. Одно из двух. Те же три часа, те же деревья за окном. Но я смотрела на них иначе. Без спешки. Без тревоги о том, что ждёт.
Хотя тревога была. Немного. Где-то под рёбрами, тихая.
Дома меня ждали. Это я поняла, когда вошла в подъезд и услышала голоса. Наши голоса, слишком громкие для лестничной клетки. Я открыла дверь своим ключом.
В прихожей стояли ботинки. Детские и взрослые. На кухне пахло. Пирогом, что ли?
— Ба! — Ксюша выбежала первой. Бросилась. Я присела, обняла. Она была тёплой и пахла чем-то сладким.
— Ба, ты привезла что-нибудь?
— Привезла.
— Что?
— Потом посмотришь.
Матвей вышел степенно. Встал, посмотрел на меня.
— Ба, я зуб потерял.
— Знаю, мне сказали. Покажи.
Он открыл рот. Дырка на месте переднего зуба. Я засмеялась.
— Красавец, — сказала я.
Он засиял.
Антон стоял в дверях кухни. В фартуке. В моём фартуке с мелким цветочком. Это было так неожиданно, что я на секунду просто смотрела.
— Мам, — сказал он. — Я испёк пирог.
— Ты?
— Ну, Ольга помогала. Немного.
Из-за его спины вышла Ольга. Кивнула мне. Без улыбки, но и без той холодности, что была раньше.
На столе стоял пирог. Немного кривой, немного поджаренный с одного края. И рядом торт из магазина с надписью «С возвращением». Детским почерком. Матвей, наверное.
— Это вы сами? — спросила я.
— Матвей писал, — сказала Ольга. — Он старался.
— Вижу.
Мы сели за стол. Все вместе. Антон разрезал пирог, он оказался с яблоком. Немного сырым внутри, но это была мелочь. Мы ели, и дети болтали, и Матвей рассказывал про зубную фею и про то, что пятьдесят рублей это несерьёзно и он ожидал больше. Ксюша перебивала его и рассказывала про детский сад. Антон молчал, но молчал иначе, чем раньше. Ольга иногда говорила что-то короткое, осторожное.
После чая дети пошли в комнату. Антон убрал тарелки. Ольга встала тоже.
— Ирина Павловна, — сказала она. — Чай ещё налить?
— Налей, — сказала я. — Сядьте оба.
Они сели.
Я положила руки на стол. Спокойно.
— Я хочу сказать вам кое-что. Не спор, просто как есть. Хорошо?
Антон кивнул. Ольга смотрела на скатерть.
— По выходным я готова помогать. Если вам надо, если я не занята. Не каждые выходные. По договорённости. — Я говорила медленно, чтобы они слышали. — В будни я живу своей жизнью. Бассейн. Курсы, я думаю записаться на испанский. Встречи с подругами. Иногда выезды. Это не обсуждается.
Антон открыл рот.
— Мам...
— Я не закончила. Если нужна экстренная помощь, можно позвонить. Я постараюсь помочь. Но это не значит, что я дежурная. Не значит, что я всегда свободна. Не значит, что моими планами можно пренебрегать. Ваши дети, я их люблю. Но они ваши дети.
Ольга подняла взгляд. Смотрела на меня. Я не могла понять, что у неё в голове. Сложно было понять.
— Вы обижаетесь на нас? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала я. — Я не обижаюсь. Я устроила себе жизнь по-другому.
— Это из-за санатория?
— Это из-за пяти лет, — ответила я просто.
Тишина.
Антон смотрел в стол. Потом сказал:
— Мам, я не знал. Что ты так себя чувствуешь.
— Ты не спрашивал.
— Да.
— И я не говорила. Тоже моя ошибка.
Он поднял голову.
— Мы найдём выход. Со временем.
— Найдёте, — согласилась я. — Вы справились за две недели.
— Три тысячи в час, — пробормотал он.
— Это нормальная цена, Антон.
Ольга что-то тихо сказала. Я не разобрала.
— Что?
— Я говорю: вы правы. — Она смотрела в стол. — Мы пользовались.
Я не стала говорить «всё хорошо». Не стала говорить «я вас прощаю». Это было бы неправдой. Или слишком быстрой правдой. Некоторые вещи не закрываются за один разговор. Ольга это сказала, и это было важно. Но завтра она снова, может быть, обидится. Она молчунья, Ольга. Обиды хранит внутри. Это её особенность, не злость.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте попробуем.
Ольга кивнула. Антон кивнул.
Из комнаты прибежала Ксюша.
— Ба, покажи, что привезла!
— Сейчас, маленькая. — Я встала. — Дай пальто принесу.
Из чемодана я достала маленькие сосновые шишки в коробочке. Для детей. Для Матвея была деревянная машинка из лавки при санатории. Для Ксюши маленькая брошь в виде бабочки, голубая. Ксюша сразу прицепила к кофте.
— Красивая, — сказала она и засмеялась.
Матвей рассматривал машинку серьёзно, поворачивал в руках.
— Она настоящая деревянная?
— Настоящая.
— Хорошая, — сказал он и поставил её на полку.
Потом был ужин. Ещё чай. Дети потихоньку уморились. Ксюша засыпала прямо за столом, Антон унёс её на диван. Матвей ещё держался, но уже тёр глаза.
Когда стало совсем поздно, они стали собираться.
Посуда стояла на столе. Тарелки, стаканы, чашки. Ольга начала было собирать их.
— Оля, — сказала я, — оставь. Я потом.
Ольга остановилась. Посмотрела на меня.
— Вы уверены?
— Да.
Матвей обул кроссовки. Застегнул куртку. Подошёл ко мне.
— Ба, — сказал он.
— Что, Мотя?
— Я рад, что ты приехала.
— Я тоже рада.
Он немного помолчал. Семилетний мальчик с серьёзным лицом и дыркой на месте зуба.
— Ба, а ты ещё поедешь?
— Куда?
— Ну в санаторий. Или куда-нибудь.
— Наверное, да, — сказала я. — Когда захочу.
Он кивнул. Опять серьёзно, как маленький взрослый.
— Хорошо. Только привози что-нибудь.
— Договорились.
Антон надевал куртку в прихожей. Когда я вышла, он обернулся.
— Мам.
— Что?
— С возвращением. — Он помолчал. — Я рад, что ты отдохнула. Правда.
— Спасибо, Антон.
Он было шагнул обнять меня, но остановился. Может, почувствовал, что ещё не время. Или просто смутился. Он всегда был немного закрытым, мой сын. В папу.
— До выходных, — сказал он.
— До выходных.
Они ушли. Дверь закрылась. В квартире стало тихо.
Я вернулась на кухню. Посуда стояла. Тарелки, чашки, стаканы. Пирог, ещё половина. Торт.
Я налила себе чаю. Взяла кусочек пирога. Яблочный, сырой немного, но ничего. Съедобный. Антон старался.
Я не стала мыть посуду. Просто не стала.
Сидела, пила чай, смотрела в окно. Там было уже совсем темно. Весна только начинается, ещё холодно, но как-то чувствуется, что скоро потеплеет. Что-то в воздухе. Или просто хочется думать, что так.
Телефон лежал на столе. Я взяла его, нашла контакт.
Написала: «Глеб, это Ирина. Вернулась. Как вы?»
Подождала.
Через несколько минут пришёл ответ: «Хорошо. Вы уже дома?»
Я написала: «Да. Сижу на кухне. Рядом гора посуды, которую не мою».
Он ответил не сразу. Потом: «Правильно. Пусть стоит».
Я засмеялась. Тихо, одна, на кухне.
Утром надо было позвонить в бассейн, узнать расписание. Потом найти курсы испанского. Люда говорила, есть хорошие, недалеко от её дома. Ещё надо было сходить к врачу, наконец. Давно надо, всё откладывала.
И ещё надо было купить акварельные краски. Нина Сергеевна ещё в группе, я проверила. Занятия по средам. По средам я свободна.
Посуда стояла. Я не мыла её.
За окном было темно и тихо, и где-то там, за тремя часами дороги, стояли сосны и лежал снег и была терраса с деревянными стульями. Я там была. Я там была живой.
Телефон снова завибрировал.
Глеб написал: «Есть кафе у парка. Там пирожки хорошие. Как-нибудь?»
Я подумала секунду.
— Как-нибудь это когда? — написала я.
Ответ пришёл быстро.
— В субботу?