Когда Инна Савельева весной протянула руки к моему коту и сказала:
– Ну всё, Рыжик, поиграл в зимовку и хватит, -
я уже знала, что молчать не буду.
Потому что осенью я видела не игру. Я видела, как люди уезжали в город с первыми холодами и оставляли у пустого дома своего кота рядом с перевёрнутой синей миской, будто этого достаточно до весны.
И, может, кто-то другой отвернулся бы. А я не смогла. Я сама когда-то впервые зимовала в этом доме одна и слишком хорошо знала, как звучит пустота, если рядом никого нет.
Но тут было даже хуже. Не дворовый кот, который сам где хочет, там и живёт. Домашний, к людям привычный. И вот его оставили.
У нас в товариществе люди многое прощают. Шумный генератор. Чужую музыку. Даже забор на полметра не там. Но такое? Нет. Такое я проглотить уже не могла.
Савельевы всегда приезжали красиво. Большая машина, коробки с продуктами, складные кресла, мангал, громкий смех. Инна с её плотной светлой волной на голове и голосом, который всё время будто просил одобрения:
– Ой, гляньте, какой у нас красавец.
Говорила она это так, будто не кота показывала, а новую покупку.
Завели они его прошлой зимой. Тогда ещё хвастались всем подряд: переноской, лотком, тем, что он домашний и ко всему приучен. Рыжий был в ту пору ещё неловкий, подросток, с длинными лапами и настороженными ушами. На руки к чужим не шёл, зато за Инной ходил хвостом.
К лету он освоился совсем. Спал у них на веранде, сидел на перилах, ждал у калитки. Я ещё тогда думала: ну хоть в одном эти люди проявили душу.
– Наш красавец. Наш дачный талисман, - говорила Инна.
Я жила в доме круглый год. Мне город уже был тесен, а здесь всё своё: печь, яблони, дорожка к колодцу. После того как мужа не стало, я сначала боялась первой зимы одна, а потом ничего, втянулась. Под шестьдесят уже особенно ясно понимаешь, где тебе дышится лучше. Мне лучше дышалось тут.
В конце сентября по утрам траву уже стягивало белым инеем. Вечером воздух становился пустой, звонкий. Я вышла закрыть парник и увидела, как у Савельевых идёт погрузка. Роман, за сорок, в своей вечно широкой куртке, таскал в багажник какие-то пакеты. Инна щёлкала замками на доме.
А Рыжик крутился рядом.
К штакетнику я подошла сама.
– Вы его с собой не берёте что-ли?
Инна даже не сразу поняла, о ком я.
– Кого?
– Кота.
Она замялась. Совсем на миг, но я увидела.
– Ой, да он тут уже освоился.
– В смысле освоился? Это же ваш кот.
Роман захлопнул багажник и усмехнулся так, как умел только он, из-за своей узкой верхней губы.
– Сам как-нибудь перезимует.
Я только воздух ртом хватнула.
– Вы с ума сошли? Вы же сами его заводили.
– Ну заводили, и что? - он пожал плечами. - Не в квартиру же его тащить. Он шерсть везде оставляет, в переноске мечется, Инна с ним намучилась.
Инна ещё помялась для приличия.
– Лидия Аркадьевна, ну он же уже почти уличный. Коты такие. Привыкают.
Машина выехала за ворота, а я осталась стоять у пустого участка. И у калитки уже валялась перевёрнутая синяя миска. Вот и вся любовь.
На следующий день подморозило сильнее. К обеду с северной стороны дома у меня даже ведро прихватило тонкой коркой. Я ходила к сараю за дровами и услышала тихое, почти сердитое мяуканье. Не жалобное даже. Упрямое.
Рыжик сидел у закрытой веранды Савельевых, прижавшись боком к доскам. Будто ещё надеялся, что дверь откроется.
– Ну что?
Он поднял голову и опять посмотрел не мигая, будто решал, можно ли мне верить.
Я присела. Руки у меня уже мёрзли.
– Ко мне пойдёшь?
Кот не бросился сразу. Только дёрнул хвостом. А потом встал и пошёл за мной сам. Не рядом, а чуть сзади. С достоинством. Как будто это он меня проверял.
Дома я поставила у печки старую миску, налила воды, разогрела кашу с курицей. Он сначала ел жадно, потом остановился, чихнул и посмотрел на заслонку. Там шло тепло.
К вечеру он уже лежал у тёплой заслонки печи, свернувшись тугим рыжим кругом. И я поняла, что это не на пару дней. Я поняла это сразу, только вслух себе не сказала. Зачем обманывать?
Я ещё посидела на табуретке, подержала в руке ложку и вдруг поймала себя на том, что уже думаю не о соседях, а о том, куда ему поставить лоток.
– Значит, будешь жить.
С именем я ничего менять не стала. Рыжик он и был Рыжик. Только у меня это имя звучало уже не как забава, а как домашнее.
Зима в тот год тянулась долго. В январе замело нашу улицу так, что Юрий Петрович, председатель, шёл короткими точными шагами и ругался себе под нос, пока шел до ворот. А Рыжик уже жил так, будто всегда был у меня. Спал у тёплой заслонки печи. По утрам царапал лапой дверь на веранду, если хотел выйти. Вечером ждал, когда я поставлю чайник. Иногда бил лапой по шнурку моего халата, когда я проходила мимо, будто проверял, не слишком ли я загрустила. Смешно, да? Кот, а я разговаривала с ним больше, чем с людьми.
– Ну что, хозяин, обход сделал?
Он моргал и садился на половик.
И я тоже стала жить по-другому. Дом перестал гудеть пустотой. Я уже не ставила чашку на один край стола, а оставляла середину свободной, потому что Рыжик любил там пройтись. Надо было купить корм, вытряхнуть коврик, не забыть оставить воду. Иногда я даже ворчала на него за разрытую землю в горшке у окна, а потом сама же и смеялась. И я уже ловила себя на том, что спешу домой не к печке даже, а к нему.
Весной, когда дорога просохла и народ начал приезжать открывать сезон, всё снова зашевелилось. Машины, грабли, пакеты с рассадой, громкие приветствия через забор. Я как раз выносила миску на крыльцо, а Рыжик тёрся о мою ногу, когда у калитки остановилась Инна.
За ней шёл Роман. Такой же уверенный.
– Ой, вот он где, - сказала Инна с тем своим приподнятым голосом. - А мы смотрим, наш красавец у вас.
Я выпрямилась.
– Он у меня не от хорошей жизни оказался.
Роман хмыкнул.
– Лидия Аркадьевна, да ладно. Пожил у вас зимой, спасибо. Теперь отдавайте.
Рыжик тут же ушёл мне за ноги.
Я даже это почувствовала, как он прижался к щиколотке.
– Отдавать? Куда?
Инна засмеялась, будто я кокетничаю. Но сразу оглянулась, не слышит ли кто.
– Домой, конечно. Внуки на майские приедут. Они его очень любят.
И вот тут у меня внутри будто дверца захлопнулась.
– Игрушку, значит, приготовили?
– Что вы начинаете? - Роман поморщился. - Это наш кот.
– Ваш? - спросила я. - А в октябре он чей был?
Он шагнул ближе.
– Не надо громких слов.
А я уже не могла остановиться. Сколько же можно было молчать? Осенью промолчала. Зимой молчала. Всё ждала, что во мне остынет. Не остыло.
– Громкие? Хорошо. Хотите тихо? Тихо было в октябре, когда вы уехали в город, а он сидел у вашей веранды и ждал.
Инна дёрнула плечом.
– Ну не преувеличивайте.
– Не преувеличиваю. Через день после вашего отъезда я забрала его к себе. У пустого дома он бы не пережил холод.
Тут уже соседи стали оглядываться. Весной любой разговор через калитку слышен на полулицы.
– Мы же его не выбросили, - сказала Инна уже жёстче. - Мы оставили еду.
– Перевёрнутую синюю миску вы оставили. Вот это я тоже видела.
Юрий Петрович как раз шёл к конторке. Остановился.
– Что тут у вас?
Роман сразу сменил тон.
– Да вот, Юрий Петрович, недоразумение. Наш кот жил у соседки зимой, а теперь она не хочет отдавать.
Я повернулась к председателю.
– Юрий Петрович, они осенью уехали и оставили на пустом участке своего кота. При мне. Роман ещё сказал: "Сам как-нибудь перезимует".
На улице стало так тихо, что я услышала, как у кого-то брякнуло ведро.
– Я такого не говорил, - быстро бросил Роман.
– Говорили. Я хорошо запоминаю такие вещи.
Инна уже начала раздражаться:
– Да что вы устроили? Это же просто кот.
– Нет. Не "просто кот". Это живое существо, которого вы сами завели, а потом оставили на холоде. Он всю зиму жил у меня. Спал у печи. Чихал, отходил от холода. Я его выходила. А вы за всю зиму ни разу о нём не спросили.
– Мы были заняты.
– Чем? Тем, чтобы весной снова вынести его к гостям и делать вид, будто у вас всё хорошо?
Юрий Петрович кашлянул.
– Роман, Инна. Если кот ваш и вы оставили его на участке без присмотра на зиму, разговор не в вашу пользу.
Роман покраснел.
– Это уже перебор.
– Перебор был в октябре, когда живое существо для вас кончилось вместе с дачным сезоном.
Рыжик выглянул из-за моей юбки. Инна тут же протянула к нему руки.
– Иди сюда, Рыжик.
Он не пошёл, только ещё сильнее вжался в мою ногу, и это увидели все.
Больше мне уже ничего не надо было доказывать. Всё было тут: их руки и его выбор.
Я помолчала. Даже ветер в тот момент будто стих. Кто-то у соседнего забора перестал греметь ведром. Юрий Петрович снял кепку и тут же надел обратно.
А потом я сказала:
– Вам не кот нужен. Вам нужна игрушка до осени. Чтобы внуки радовались, а вы потом рассказывали, какие вы добрые. А когда пришёл холод, вы уехали в тепло и оставили его под дверью. Так вот. Больше этого не будет.
Инна побледнела.
– Да как вы смеете.
– Смею. Потому что я не забыла октябрь. И он тоже не забыл.
Юрий Петрович посмотрел на Савельевых, потом на меня.
– Вопрос, по-моему, закрыт.
Никто не спорил. Кто-то у соседнего забора тихо сказал:
– И правильно.
Роман ещё постоял, будто ждал, что всё вернется обратно, по его желанию. Но ничего уже не вернулось. Ни весна, ни люди, ни этот рыжий кот.
Они ушли молча. Только калитка у них хлопнула слишком резко.
Я опустилась на ступеньку крыльца. Руки у меня тряслись, и я сама не поняла, от злости или от облегчения. Рыжик осторожно поставил передние лапы мне на колени. Потом забрался целиком и устроился, будто так было всегда.
Я провела ладонью по его спине и только тогда заметила, что смотрю не на него, а на калитку Савельевых. Будто всё ещё ждала, что они вернутся и скажут хоть что-то человеческое.
Не вернулись.
– Ну что, вот и всё.
Он посмотрел на меня не моргая.
Только теперь он уже знал, что мне можно верить.