Бублик появился в нашей квартире в ноябре – мокрый, с репьями в хвосте и одним порванным ухом.
Глеб принёс его за пазухой, как контрабанду. Поставил на пол в прихожей и сказал:
– Снежан, только не ругайся. Он у помойки сидел. Один.
Я посмотрела на это существо. Существо посмотрело на меня. У него тряслись задние лапы, а из пасти торчал кривой нижний зуб – будто щенок ухмылялся.
– Глеб, у нас однушка.
– Он маленький.
– Он вырастет.
– Мы не знаем. Может, не вырастет.
Бублик вырос. Ещё как вырос – до колена, с лапами как у телёнка и мордой, похожей на старый валенок. Дворняга чистой воды, помесь всего со всем. Глеб говорил – «порода редкая, дворянин». Я не спорила. Мне тогда было всё равно.
Я не помню, когда это началось. Не было какого-то дня. Просто постепенно – как вода уходит из ванны. Тихо, по капле.
Сначала я перестала звонить подругам. Потом перестала отвечать, когда звонили они. Клиентки на маникюр записывались, я кивала, делала, улыбалась – и тут же забывала их лица. Вечерами лежала на диване и листала телефон, не читая. Глеб приходил с работы, спрашивал «как дела», я говорила «нормально». Он верил. Или делал вид.
В выходные я могла не выходить из дома вообще. Халат, чай, телевизор без звука. Глеб уезжал к матери, на рыбалку, на гараж – и я оставалась одна. Мне это даже нравилось. Не нужно натягивать лицо.
Я забыла, когда последний раз смеялась. Не вежливо хмыкнула, а по-настоящему – до слёз, до икоты, до боли в животе. Может, год назад. Может, два. Время стало как каша – всё одинаковое, без вкуса.
А потом Глеб притащил Бублика.
Первую неделю я его ненавидела. Тихо, про себя, но искренне. Он скулил по ночам. Грыз тапки. Написал на коврик в ванной – три раза за одно утро. Я вытирала, стиснув зубы, и думала: ну зачем, зачем мне это.
Но на восьмой день случилось вот что.
Было шесть утра, темень, ноябрь. Бублик сидел у двери и поскуливал – ему надо было на улицу. Глеб спал. Я встала, натянула куртку прямо на пижаму, сунула ноги в сапоги. Один сапог оказался глебовский – не переобулась, пошла так.
На улице пахло мокрыми листьями и морозом. Фонарь на углу мигал. Бублик рванул поводок – оказалось, голубь. Обычный сизый голубь на бордюре. Бублик замер, присел и наклонил голову – точь-в-точь как ребёнок, который первый раз видит бабочку.
Я стояла на пустой улице в пижаме, с этим нелепым псом – и вдруг поняла, что дышу. По-настоящему, полной грудью. Воздух был холодный и чистый, и я чувствовала его всей кожей.
Мы гуляли двадцать минут. Вернулись – я заварила себе кофе в турке. Достала её из дальнего шкафа, всю в пыли. Руки пахли улицей и собачьей шерстью.
На следующее утро Бублик снова разбудил меня в шесть. И через день. И через неделю. Каждый день – без выходных, без праздников, без «ну ещё пять минуточек». Ему было всё равно, хочу я вставать или нет. Ему надо было на улицу, и точка.
Я злилась. Потом привыкла. Потом стала ждать.
В декабре я уже знала всех собачников нашего двора по именам. Тамара Петровна с таксой Зефиркой. Андрей с хаски. Лена – молодая, с двумя корги и термосом какао. Мы стояли на площадке, пока собаки носились, и разговаривали. О ерунде. О погоде, о корме, о том, что Зефирка опять сожрала носок. И я ловила себя на мысли – мне хорошо. Просто хорошо. Без причины.
Лена однажды сказала:
– Слушай, а ты же маникюр делаешь? Мне подруга говорила. Можешь меня записать?
Я записала. За ней пришла её подруга. А за подругой – ещё одна. За январь у меня появились четыре новых клиентки – все из собачьего двора.
Глеб заметил перемену раньше, чем я сама.
– Снежан, ты вчера песню напевала. На кухне. Я аж испугался.
– Чего испугался?
– Ты давно не пела.
Он сказал это тихо, и я поняла – видел. Всё это время видел, как я гаснула, но не знал, что делать. Говорить про такое не умел. Зато умел принести щенка.
В феврале я записалась на курсы по гель-лаку – давно хотела, но всё откладывала. Ездила через весь город два раза в неделю, Бублик оставался с Глебом. Муж говорил, что пёс садится у двери и ждёт. Не скулит, просто сидит и смотрит на дверную ручку.
В марте я первый раз за полтора года позвонила сестре. Мы проговорили сорок минут. Она сказала: «Снежан, куда ты пропала, я же волновалась». Я не знала, что ответить. Сказала – закрутилась. Но на самом деле я просто не могла. Не было сил поднять трубку, не было слов, нечего было рассказать. А теперь – было.
Сейчас апрель. Бублик лежит у меня в ногах и храпит – будто тащит бревно через лес, с присвистом и бульканьем. Мне нравится. Глебу – нет.
В марте Глеб первый раз сказал:
– Снежан, давай его пристроим.
Я подумала – ослышалась.
– Кого пристроим?
– Бублика. Шерсти много, спать не даёт, корм дорожает. У Витьки на даче двор – пусть живёт там.
Я смотрела на него и не узнавала. Тот же Глеб, который в ноябре принёс этого щенка за пазухой. Та же кухня. Тот же чайник.
– Глеб, ты в своём уме?
– В своём. Я устал. Он храпит, ты с ним спишь в обнимку, я на диване третий месяц. Это уже не семья, это собачий питомник.
Я молчала. Бублик лежал между нами на полу и переводил взгляд с меня на Глеба, как ребёнок, который понимает, что родители ругаются из-за него.
Через неделю Глеб поставил вопрос ребром:
– Или он, или я.
Тихо поставил, без крика. На кухне, после ужина. И посмотрел так, будто уже знал ответ.
Я думала минуту. Может, две. Глеб успел отпить чай.
– Тогда ты, – сказала я.
Он опустил чашку. Кружок чая остался на клеёнке – ровный, как от циркуля.
– Снежан. Ты сейчас выбрала собаку. Пса с помойки. Меня бросаешь ради дворняги.
– Я выбрала того, кто меня вытащил. Извини.
В тот же вечер он позвонил моей сестре – Кате. Я слышала через стенку, как он говорил: «Кать, ну поговори с ней, она с ума сошла». А потом услышала, как Катя ответила – на громкой связи, потому что Глеб всегда забывал её выключить:
– Глеб, я с ней говорить не буду. Я три месяца тебе говорю – закончим. А ты опять. Из-за собаки придумал предлог?
Я сидела на полу в коридоре, прижавшись спиной к косяку. Бублик подошёл, лёг рядом, ткнулся носом мне в колено. Кривой зуб торчал, как обычно. Только усмешки в нём больше не было.
Глеб ушёл в субботу. С двумя сумками и зимними ботинками в пакете. У двери обернулся, сказал:
– Ты пожалеешь.
Я закрыла за ним. Прислонилась к двери. Бублик сел рядом и положил мне голову на колено – как тогда, в феврале, когда я первый раз позвонила сестре.
Сейчас апрель. По утрам мы выходим в шесть пятнадцать. На площадке ждёт Тамара Петровна с Зефиркой. Лена машет термосом. Катя мне больше не звонит. Я ей – тоже.
Я – Снежана, мне сорок четыре, и щенок с помойки оказался единственным в моём доме, кто меня не предал.
Спасибо, Бублик.