– Светлана, мама просит кисель. Не жидкий, как вчера, а нормальный.
Я стояла у плиты в полшестого утра. За окном – темнота, февральская, плотная. На столе – три кастрюли: каша овсяная на воде, бульон куриный без соли, компот из сухофруктов. И вот теперь ещё кисель.
Виктор потёр переносицу и вышел, не дожидаясь ответа. Он так делал каждое утро с тех пор, как сюда переехала его мать, – заглядывал на кухню, передавал очередную просьбу и уходил. Как курьер.
Галина Петровна переехала к нам в ноябре. Упала на крыльце собственного дома, повредила ногу. Месяц провела в больнице, потом выписали. Виктор тогда сказал: «На пару недель, пока окрепнет». Я согласилась. Четырнадцать лет брака – не чужие люди. Квартиру эту я купила до свадьбы, на деньги от родительского дома, но Виктор всегда жил здесь как дома. Прописан он был у матери – так и не переоформил за все годы. И мать его я приняла.
Пара недель превратилась в месяц. Месяц – в три. Три – в семь. Галина Петровна обжилась. Заняла комнату Полины, моей дочери от первого брака, которая съехала два года назад. Расставила свои иконки на полке, повесила кружевную салфетку на тумбочку, а на пальце крутила перстень с аметистом – тяжёлый, старинный, с потемневшей оправой. Крутила и командовала.
Четыре часа в день. Я подсчитала однажды. Завтрак – сорок минут, потому что Галина Петровна ела только свежее и только при мне. Обед – час, потому что суп, второе и обязательно что-нибудь на сладкое. Ужин – сорок минут. Между ними – чай каждые два часа, ровно в десять, в двенадцать, в два и в четыре. И вечером – массаж ног. Она говорила, что ноги гудят и без массажа не уснёт.
Я работала флористом. Свою мастерскую держала на Проспектной, маленькую, на два рабочих стола. Уходила к восьми, возвращалась к пяти. А потом начиналась вторая смена – домашняя.
***
В тот вечер Галина Петровна сидела в кресле, смотрела ток-шоу на полной громкости и не обернулась, когда я зашла.
Я поставила перед ней тарелку. Гречка с котлетой и подливой. Котлету лепила из фарша, который крутила сама – Галина Петровна не ела магазинный.
Она потыкала вилкой, понюхала.
– Это что?
– Котлета, – сказала я.
– Сухая. И гречка разваренная. Не каша, а клейстер.
Я промолчала. Взяла тарелку, понесла обратно на кухню. Виктор стоял у холодильника, пил кефир из пакета.
– Мама говорит, невкусно, – сообщил он.
– Я слышала.
– Может, завтра пюре? Она любит пюре.
– Виктор, я встала в полшестого. Приготовила ей завтрак, обед, полдник и ужин. Четыре раза за день. Котлету я делала из свежего мяса, а не из пакета. Если ей не нравится – пусть скажет, что хочет, я приготовлю завтра.
Он потёр переносицу.
– Не кипятись. Мама болеет.
– Болеет? Виктор, её выписали четыре месяца назад. Она ходит по квартире сама. Я видела, как она ходила на кухню за конфетами, когда думала, что я сплю.
– У неё период восстановления. Врач сказал.
– Какой врач? Она три месяца к врачу не ходит.
Он допил кефир, смял пакет и бросил в мусорное ведро. Мимо. Пакет упал на пол. Виктор вышел из кухни, не подняв.
Ночью, уже в кровати, он повернулся ко мне.
– Мама плакала. Из-за котлеты. Говорит, ты на неё зло срываешь.
Я лежала и смотрела в потолок. Люстра – круглая, пыльная, я не успевала вытирать, потому что четыре часа в день уходили на кисель, бульон, массаж и конфеты.
– Я не срываю зло. Я устала.
– Потерпи. Ещё немного.
Семь месяцев – это «немного». Я повернулась к стене и закрыла глаза.
На следующий день я принесла домой заказ. Композицию из лилий и эустомы, свадебную, на тридцать стеблей. Клиентка просила доработать дома, потому что в мастерской не хватило вазы нужного размера. Я разложила цветы на столе в кухне, отмерила ленту и начала собирать.
Через полчаса из комнаты вышла Галина Петровна. Прошлась по коридору – на своих ногах, уверенно, держась за стену больше для вида, чем по необходимости.
– Что за вонь? – сказала она с порога кухни.
– Это лилии. Заказ для клиентки.
– Лилии – это траурные цветы. Убери.
– Галина Петровна, это рабочий заказ. Мне нужен час.
Она повернулась и ушла. Я выдохнула и вернулась к ленте.
Через двадцать минут услышала звук из прихожей. Грохнуло. Я вышла из кухни.
Композиция лежала на полу в коридоре. Ваза – на боку, вода на линолеуме. Стебли переломаны. Эустома – в кашу. Тридцать стеблей. Восемь тысяч рублей материала.
Галина Петровна стояла в дверях своей комнаты.
– Я случайно задела. Шла мимо.
Я посмотрела на расстояние от стола до коридора. Три метра. Стол стоял у стены. «Случайно задеть» – это надо было взять вазу и вынести в коридор. Специально.
Руки у меня пахли зеленью, и пальцы были в мелких порезах от стеблей – как каждый день. Я присела, собрала то, что осталось. Лилии ещё можно было спасти. Эустому – нет.
Вечером я сказала Виктору:
– Твоя мама разбила мой заказ. Восемь тысяч. Я должна переделывать за свой счёт.
– Она не специально.
– Она перенесла вазу из кухни в коридор. Это два действия. Взять и перенести.
– Ну, может, хотела понюхать.
Я достала телефон, открыла калькулятор. Показала ему экран.
– Восемь тысяч. Или ты платишь, или она.
Виктор смотрел на экран, потом на меня.
– Ты серьёзно? Из-за цветов?
– Это моя работа. Моя зарплата. И мои деньги.
Он заплатил. Молча достал из кошелька и положил на стол. Но я слышала, как вечером Галина Петровна говорила по телефону соседке: «Невестка – торгашка. С родной свекрови деньги трясёт. За букет! Ты представляешь?»
Перстень с аметистом блестел на её пальце, пока она прижимала трубку к уху.
***
В субботу я пошла на рынок. Мне нужны были сухофрукты для компота – Галина Петровна пила только из свежих сухофруктов, магазинные пакетики называла «отравой».
У прилавка с курагой я остановилась. И замерла.
В трёх рядах от меня, у мясного павильона, стояла Галина Петровна. Без палочки, без поддержки, в своём зимнем пальто и шерстяном платке. Она торговалась с продавцом, тыкала пальцем в куски свинины и качала головой. Потом взяла пакет, сунула в сумку и пошла дальше. Быстро. Ровно. Без хромоты.
Я стояла с пакетом кураги в руке и не могла сдвинуться. Полгода с лишним. Массаж каждый вечер. «Ноги не держат». «Подай тапочки, Светочка, я до двери не дойду». А тут – рынок, два квартала от дома, сумка с мясом, и никакой одышки.
Вечером она лежала на диване. Ноги на подушке. Стонала тихо – привычно, как заведённая.
– Светочка, ножки разотри. Гудят.
Я села на край дивана.
– Галина Петровна, я видела вас сегодня на рынке.
Она не моргнула. Перстень с аметистом качнулся на пальце.
– На каком рынке?
– На Центральном. Вы покупали свинину. Стояли без палочки, ходили сами, торговались.
Пауза. Секунда, другая.
– Это была не я. Ты перепутала.
– Пальто синее, платок серый, перстень этот, – я кивнула на её руку. – Я стояла в трёх рядах. Не перепутала.
Она села на диване. Спустила ноги на пол. Уже не стонала.
– Ну и что? Ну, вышла подышать. Врач говорит, двигаться полезно.
Из коридора послышались шаги. Виктор зашёл, увидел нас обеих.
– Что случилось?
– Твоя мама ходит на рынок сама. С сумками. Без палочки. А мне каждый вечер говорит, что до туалета не дойдёт без помощи.
Виктор посмотрел на мать.
– Мам, правда?
Галина Петровна поджала губы.
– Один раз сходила. Один! И вот – уже преступница.
– Не один. Продавец мяса её по имени назвал. Гуля, говорит, вам как обычно?
Тишина. Виктор тёр переносицу. Галина Петровна крутила перстень.
– Я больше не делаю массаж, – сказала я. – Кто по рынку с сумками бегает – массаж не нужен.
Галина Петровна встала. Медленно, картинно. Пошла к себе в комнату. У двери обернулась:
– Виктор, она меня выживает. Ты же видишь.
Дверь закрылась. Виктор стоял посреди комнаты и молчал.
Вечером он сел на кухне и сказал:
– Я поговорил с мамой. Она считает, что ей нужен постоянный уход. Здесь. Она переезжает к нам насовсем. Я решил.
Я поставила чашку на стол.
– Ты решил? Один?
– Это моя мать.
– А это моя квартира. Я её купила на деньги от родительского дома. До нашей свадьбы. Ты помнишь?
Он не ответил.
– И она считает, тебе лучше бросить свои букеты, – добавил он. – Маме нужен уход, а не твоя возня с цветами. Она сама так сказала.
***
Я лежала без сна до трёх ночи. Смотрела в потолок, на ту же пыльную люстру. Пальцы сжимались. Под ногтями – зелень от стеблей, которую не отмыть. Четырнадцать лет я жила с этим человеком. Варила ему борщ, гладила рубашки, молчала, когда он забывал про дни рождения. Терпела его мать, которая с первого дня считала, что Виктор женился «не на той».
Но «бросить свои букеты» – это было не про цветы. Это было про меня. Про то, что я – обслуга. Что моя работа, мои руки, мои восемь лет в мастерской – ерунда. Возня. А настоящее дело – массировать ноги женщине, которая бегает по рынку бодрее меня.
Утром я встала в полшестого. По привычке. Но на кухню не пошла.
Я позвонила Полине.
– Мам, ты чего в такую рань?
– Полин, у меня запасные ключи от мастерской в нижнем ящике стола. Не трогай их, ладно? Они мне понадобятся.
– Мам, ты в порядке?
– В порядке. Просто решила кое-что.
Виктор ушёл на работу в семь. Галина Петровна ещё спала. Я достала из шкафа два чемодана – один Виктора, потёртый, серый, с которым он ездил в командировки. Второй – Галины Петровны, бордовый, с биркой из санатория «Рассвет».
Я собрала его вещи. Аккуратно, по полкам: рубашки, брюки, ботинки, бритва, документы из верхнего ящика. Потом зашла в комнату Галины Петровны – она была на кухне, сама налила себе чай, – и сложила её вещи. Платья, таблетки, тот серый платок. Иконки оставила на полке – не мои, заберёт сама.
В девять я вызвала слесаря. Замок сменили за сорок минут. Новые ключи – два комплекта. Один мне, второй в мастерскую.
Галина Петровна вышла из кухни и увидела чемоданы в прихожей.
– Что это?
– Ваши вещи. И Витины.
– Куда?
– К вам домой. Или куда решите. Но не здесь.
Она стояла в халате и тапочках, и перстень с аметистом на её пальце казался тяжелее обычного.
– Ты с ума сошла? Виктор!
– Виктор на работе. Я ему позвоню.
– Ты не имеешь права!
– Имею. Квартира моя. Купила до брака. Документы в порядке.
Она схватила телефон и набрала сына. Я слышала, как на том конце Виктор сказал «сейчас приеду».
Он приехал через час. Влетел в подъезд, нажал звонок. Я открыла.
– Свет, ты что творишь?
– Прислуживать вашей маме я не нанималась. Забирайте вещи оба.
– Это шутка?
– Чемоданы в прихожей. Замок я поменяла.
Он посмотрел на дверь. На новый замок. На чемоданы. На мать, которая сидела на табуретке в коридоре и промакивала глаза платком.
– Светлана, ты не можешь. Мы четырнадцать лет вместе.
– Могу. И делаю.
– Куда мы пойдём?
– У Галины Петровны есть дом. Тот самый, с крыльцом. Езжайте.
Он стоял, сутулый, растерянный. Тёр переносицу так, что кожа покраснела.
– Ты пожалеешь.
– Может быть. Но сегодня я не жалею.
Он взял оба чемодана. Галина Петровна встала, одёрнула халат. У двери обернулась ко мне.
– Я тебе это запомню.
– Запоминайте.
Дверь закрылась. Новый замок щёлкнул – коротко, сухо.
Я стояла в прихожей одна. Тихо. Так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. Руки дрожали. Я прижала их к животу и выдохнула. Долго, до конца, пока лёгкие не опустели.
На столе остался недопитый чай Галины Петровны. Я вылила его в раковину и вымыла чашку. Поставила на полку. Криво – руки ещё не слушались. Но чашка стояла на моей полке, в моей кухне, в моей квартире.
Вечером я сварила себе пельмени. Обычные, магазинные. Из тех, что Галина Петровна называла «отравой». Съела двенадцать штук, запила чаем из пакетика.
Полина позвонила в девять.
– Мам, Виктор мне написал. Сказал, ты его выгнала.
– Да.
– И бабку его?
– Да.
– Мам, ты крутая.
Я засмеялась. Впервые за всё это время – без оглядки на закрытую дверь и чужое недовольство за стеной.
Но ночью лежала без сна. Потолок. Люстра. Тишина без храпа из соседней комнаты, без скрипа кровати, без бормотания ток-шоу. Красиво. И пусто.
***
Прошло три недели. Виктор живёт у матери, в её доме с тем самым крыльцом. Звонит каждый день. Я не беру трубку. Через Полину передал, что «погорячился» и что мать «обещала вести себя тише». Галина Петровна рассказывает соседкам, что невестка «выбросила больную женщину на улицу в феврале». Про рынок и сумки с мясом – молчит.
Виктор приезжал дважды. Стоял у двери, звонил в новый замок. Я не открыла. Во второй раз оставил записку в почтовом ящике: «Давай поговорим. Я всё понял». Четырнадцать лет он не понимал. Три недели без чистых рубашек – и сразу понял.
Я хожу в мастерскую к восьми. Возвращаюсь к пяти. Варю себе что хочу. Ложусь в десять. Не в полшестого встаю – в семь. Руки всё так же в порезах от стеблей, но пальцы больше не пахнут чужим массажным кремом.
На полке в комнате, где жила Галина Петровна, остался след от иконки – тёмный прямоугольник на выцветших обоях. И запах. Валериана и карамельные конфеты. Через неделю выветрится.
Перстень с аметистом она забрала. А тапочки забыла. Стоят у двери – серые, стоптанные, с вмятиной от её ноги. Я не выбросила. Пусть стоят. Напоминают, чего мне это стоило.
Семь месяцев я вставала в полшестого. Четыре часа в день – на кисель, бульон, массаж и капризы. А он предложил мне бросить работу, чтобы я делала это круглосуточно. Замки я поменяла в тот же день.
Надо было дать ему ещё один шанс – или четырнадцать лет шансов хватит?