Глава 19
Катя лениво щёлкала пультом, пока на экране не застыла заставка экстренного выпуска новостей. Диктор с серьёзным лицом вещал о громком аресте. Правоохранительные органы накрыли группировку, эксплуатировавшую воспитанников детских домов для попрошайничества в людных местах мегаполиса». На экране мелькнули кадры: люди в форме выводят из подъезда мужчину в дорогом пальто, у другого заламывают руки возле благотворительного ящика с надписью «На лечение детей».
Катя вздрогнула. Ещё вчера эти «благодетели» казались ей почти святыми — она видела их фото в газетах рядом с улыбающимися детдомовцами. А теперь — наручники, обвинения, рассыпающаяся на глазах империя лжи.
За несколько часов до выпуска новостей всё выглядело иначе. Оперативники готовились к задержанию месяцами. Слежка, прослушка, тайные свидетели — схема была отлажена до мелочей.
В тот день «благотворители» собрали детей у метро «Площадь Победы» — самое проходное место в городе. Трое взрослых в неприметных куртках раздавали указания: мальчикам — стоять с табличками «Помогите на лечение», девочкам — жалобно просить у женщин «тёплую одежду на зиму; самым маленьким — просто протягивать кружки с трогательной надписью «Спасибо за доброту».
Ровно в 12:00, когда поток пассажиров достиг пика, появились оперативники. Чёрные фургоны перегородили выходы, люди в форме окружили группу.
— Всем оставаться на месте! Полиция! — прогремело из рупоров.
Дети в испуге бросились врассыпную, взрослые замешкались. Двоих взяли сразу: толстого лысеющего «директора фонда» и его помощницу с фальшивыми слезами на глазах. Ещё троих задержали у припаркованных машин — они как раз пересчитывали выручку.
Но главный — тот, кого все называли просто «Спонсор», — успел заметить неладное. Он метнулся в переулок, перепрыгнул через забор, нырнул в лабиринт дворов.
Его искали по всему району, прочёсывали подвалы и чердаки. Но он словно растворился — позже выяснилось, что у него были заранее подготовлены «норы» с одеждой, деньгами и поддельными документами.
Те, кого схватили, начали давать показания уже в отделе. И тут началось самое мерзкое.
Толстый «директор» первым указал на помощницу:
— Это она подбирала детей! Я только деньги считал!
Та, рыдая, обвинила водителя:
— Он возил нас по точкам! И бил тех, кто мало собирал!
Водитель, в свою очередь, ткнул пальцем в отсутствующего «Спонсора»:
— Мне приказы отдавал он! У него все списки, все счета! Мы пешки!
Каждый пытался выгородить себя, сваливая вину на других. А когда поняли, что главный ускользнул, дружно начали рисовать его портрет исчадия ада: Он угрожал семьям детей! Заставлял нас бить сирот для убедительности! Сам распределял 90 % выручки между «нужными людьми.
Показания путались, противоречили друг другу, но одно было ясно: эта гниль держалась только на страхе и взаимной ненависти. Но что было самое страшное, их всех прикрывали те, кто должен оберегать, помогать и защищать. Вот уж где забегали и зашуршали крысы.
Катя выключила телевизор, но увиденное не шло из головы. В новостях показывали только эффектные кадры арестов, говорили о спасённых детях и разоблачённой мафии. Но она-то понимала: самое страшное осталось за кадром.
Где сейчас тот "Спонсор"? Сколько ещё таких сетей действует в городе? И главное — что будет с детьми, которых вырвали из одной системы эксплуатации, но пока не дали им настоящей защиты?
Физиономии этих «благодетелей» были такими фальшивыми, что вызывали тошноту.
На глянцевых снимках — широкие улыбки, заботливые взгляды, руки, ласково положенные на плечи детдомовских детей. Благотворительный фонд «Светлое будущее» хвастался успехами: новые игрушки, экскурсии, тёплые слова поддержки. Газеты пестрели заголовками: «Герои нашего времени», «Те, кто дарит надежду».
А за кадром всё было иначе.
В старом здании за городом, куда не доходили лучи прожекторов и куда не заглядывали журналисты, царили совсем другие правила. Здоровые мужики, которые по своей природе должны были защищать детей — тем более детдомовских, — били их. Били за «непослушание», за «дерзкий взгляд», за то, что «слишком мало приносят». Грабили — отбирали те жалкие деньги, что давали похожие.
Один из воспитанников, тринадцатилетний Миша, до сих пор вздрагивал, когда слышал тяжёлые шаги в коридоре. Он помнил, как его прижали к стене, как кулак врезался в живот, а голос, хриплый и насмешливый, прошипел: «Будешь жаловаться — хуже будет». И он не жаловался. Никто не жаловался. Потому что все знали: полиция покрывает этот кошмар.
Участковый Григорьев бывал здесь раз в месяц — с проверкой. Ему наливали чаю, показывали аккуратно заполненные журналы, демонстрировали чистые спальни и сытых детей. Он кивал, улыбался и уезжал, оставляя после себя запах дешёвого одеколона и ощущение полной безнаказанности.
Но однажды всё изменилось. Кто-то возле вокзала записал фрагмент, как здоровенный детина , по кличке Бык, тряс за грудки семилетнего Сашу и требовал отдать все деньги. Вечером эта запись была выложена в сеть, а на следующий день город гудел.
Ролик появился на одном из городских форумов под заголовком «Благотворительность по-нашему».
Сначала никто не поверил. Комментарии пестрели насмешками: «Фейк», «Дети врут», «Кому это надо?». Но нашлись те, кто вспомнил странные исчезновения воспитанников, слухи о «дисциплинарных мерах» и подозрительно ровные отчёты фонда. Журналист местной газеты, Алексей Морозов, решил копнуть глубже.
Он начал с детдома. Поговорил с детьми — сначала они молчали, но потом, один за другим, начали рассказывать. О побоях, о вымогательствах, о том, как их заставляли отдавать деньги и благодарить тех, кто делает их счастливыми. Потом он проверил документы по фондам — и обнаружил, что значительная часть пожертвований «исчезала» на пути от спонсоров к детям.
Дальше — больше. Морозов связался с бывшим сотрудником фонда, который когда‑то пытался поднять этот вопрос, но был немедленно уволен. Тот предоставил копии финансовых отчётов и записи разговоров. Картина складывалась ужасающая: деньги шли не на игрушки и экскурсии, а на дорогие машины, рестораны и отпуска «благодетелей».
Когда материал вышел, город взорвался. Люди выходили на митинги, требовали справедливости. Полиция, которая раньше «не замечала» происходящего, вдруг проявила небывалую активность. Быка и его сообщников задержали. Участкового Григорьева отстранили от должности, началось расследование.
Дети, наконец, смогли вздохнуть свободно.
Фото «благодетелей» больше не висели на досках почёта. Теперь их лица мелькали в криминальной хронике. Фальшь, годами прикрывавшая жестокость, рассыпалась в прах. Но Катя не верила в то, что это можно искоренить. Ей не хотелось думать так, но она знала, что те, кто останутся на свободе, залягут на дно, чтобы потом вылезти и опять сколотить преступные группы, которые так падки на лёгкие деньги.
Заканчивался учебный год, который она пропустила, в конце августа к ней приехал куратор программы и объявил ей, что можно ехать домой.
- Твои приёмные родители оформляют опекунство, будешь жить у них и учиться. Только придётся в девятый класс опять идти.
- Я понимаю. Как себя чувствует Аркадий Вадимович
- Работать начал, тебе привет передаёт.
- Спасибо.
Она быстро собрала свой нехитрый скарб и была готова к возвращению. Уже в машине она задала ещё один вопрос
- А завуч работает?
- Нет, ей дали пять лет за укрывательство. Не смогли доказать, что она брала деньги, за аренду детей. Она слёзно клялась, что ей никто ничего не давал, только Варвара имела с ними дело.
- Да, я знала, но что я могла сделать? - кричала Макарова на суде. Она просила её защищать Аркадия Вадимовича, но тот отказался, сказав, что много работы.
Катя ехала к приёмным родителям, она знала, они хорошие люди и ей с ними будет хорошо, жаль, что не было Миши. При воспоминании о нем, у девочки опять защемило сердце.