Глава 18
Итак, суд был завершён. Катя подпадала под программу защиты свидетеля, и её сразу увезли в неизвестном направлении. Куда — это знал только прокурор и адвокат.
Машина мчалась по ночному городу, размытые огни уличных фонарей скользили по тонированным стёклам. Катя сидела на заднем сиденье, вцепившись пальцами в край куртки. Её взгляд то и дело возвращался к зеркалу заднего вида — там отражался профиль охранника, молчаливого и неподвижного, словно статуя. В голове крутились обрывки фраз, сказанных адвокатом полчаса назад
- Это временно. Ты в безопасности. Доверьтесь нам.
. Довериться? После всего, что произошло было сложно.
Она закрыла глаза, но перед внутренним взором тут же всплывали лица — те, кого она видела в зале суда. Холодные, оценивающие взгляды, шёпоты за спиной и жгучая ненависть. Она дала показания против крупной преступной группировки — и теперь её жизнь больше не принадлежала ей.
Спустя два часа машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Лес сомкнулся вокруг, поглотив последние отблески цивилизации. Ещё десять минут тряски по ухабам — и они остановились у небольшого дома, спрятанного среди елей.
— Приехали, — коротко бросил охранник.
Кате выдали новую одежду, телефон с одним-единственным номером и строгие инструкции:
— Ни звонков. Ни соцсетей. Ни прогулок дальше пятидесяти метров от дома. Если что-то нужно — сообщаете мне.
Первые дни тянулись бесконечно. Она бродила по комнатам, разглядывала пейзажи за окном, пыталась читать книги с потрёпанными корешками. По вечерам включала телевизор, но новостей о новых арестах в той самой группировке, пока не было и это заставляло сердце сжиматься. Каждый скрип половицы, каждый порыв ветра в трубе казались ей шагами преследователей.
Однажды утром она обнаружила на крыльце корзину с цветами. Никаких записок, никаких подсказок — только красные тюльпаны и ощущение ледяных пальцев на затылке. Она бросилась к телефону, но в последний момент остановилась. Кому звонить? Прокурору? Адвокату? А если это проверка?
В тот же день её посетил куратор программы. Мужчина в сером пальто вошёл без стука, окинул комнату быстрым взглядом и произнёс:
— У нас проблема. Кто-то знает, где вы.
Катя почувствовала, как земля уходит из‑под ног.
— Но… вы же говорили, что информация только у вас и адвоката!
— Так и было. — Он достал папку и положил на стол. — Пока вчера ваш адвокат не попал в аварию, которая по нашим расчетам была подстроена.
-Он жив?
-Жив, слава Богу, сработала подушка безопасности.
Комната поплыла перед глазами. Она опустилась на стул, с трудом сдерживая дрожь в руках.
— Что теперь?
— Переезд. Сегодня же. Сейчас.
Через час она уже упаковывала в сумку самые необходимые вещи. Взгляд случайно упал на зеркало — в отражении она увидела не себя, прежнюю Катю, а незнакомку с потухшими глазами . Сколько ещё раз ей придётся менять имя, город, жизнь?
Машина ждала у крыльца. Куратор открыл дверь, жестом пригласил садиться.
— Куда на этот раз? — тихо спросила она.
Он помолчал, потом ответил:
— Туда, где вас точно не найдут.
Двигатель заурчал, и дом начал отдаляться, растворяясь в сумерках. Катя отвернулась к окну. Где-то далеко, за сотни километров отсюда, оставались её друзья, тётя Вера, прошлое. Даже о Вике она вспомнила с благодарностью, в трудную минуту она подставила ей своё плечо. Теперь у неё был только номер телефона в кармане и бесконечная дорога впереди — дорога без конца, без ориентиров, только надежда и ожидания, что всё закончится хорошо.
Теперь Катя жила в другом городе, в небольшой квартире на окраине — тихой, неприметной, с окнами, выходящими во двор‑колодец. Её прятали тщательно: новые документы, изменённая внешность (короткая стрижка, очки), строгий режим. Каждый шаг контролировался кураторами программы защиты свидетелей. Ей запретили социальные сети, ограничили круг общения только куратор да пара проверенных людей из службы.
Выходить разрешалось лишь в определённые часы, по заранее оговорённым маршрутам. В магазин — только ближайший, в поликлинику — только по записи. На улице Катя постоянно ловила себя на том, что оглядывается через плечо, вслушивается в шаги за спиной, ищет в толпе знакомые лица. Страх стал её постоянным спутником — холодным, почти осязаемым.
По ночам к ней приходили они — мама, папа, младший брат Миша. Сны были яркими, почти реальными.
В одном она видела, как они все вместе лепят снеговика во дворе: папа катит огромный шар, мама поправляет морковку‑нос, Миша хохочет и кидает снежки. Катя хочет подойти, обнять их, но ноги будто наливаются свинцом. Она кричит: а голоса нет.
В другом сне они сидят за праздничным столом, мама ставит пирог, папа наливает сок Мише. Все смеются, зовут её к столу. Катя делает шаг — и комната вдруг темнеет, голоса стихают, а семья растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь запах маминых духов и Мишину игрушечную машинку на краю стола.
Просыпалась она в слезах, с комком в горле. Подушка была мокрой, а сердце колотилось так, будто она только что пробежала километр. Эти сны разрывали душу на части — с одной стороны, дарили мгновения счастья, с другой — напоминали о невосполнимой потере.
Спасением стал дневник. Однажды куратор заметил, что Катя замыкается в себе, и посоветовал вести дневник
- Записывай всё, что чувствуешь, — сказал он. — Это поможет не держать всё внутри. Скоро всё закончится.
Сначала она сопротивлялась — казалось, что слова не передадут и доли того, что творится в душе. Но потом решилась.
Тетрадь в плотной чёрной обложке стала её доверенным лицом. Катя записывала сны, описывала страхи, изливала горе. Постепенно дневник превратился в её убежище. Здесь можно было не притворяться сильной, не скрывать дрожь в руках, не бояться, что кто‑то увидит слёзы.
Она писала о том, как скучает по маминым объятиям, по папиным шуткам, по Мишиным шалостям. О том, как злится на тех, кто отнял у неё семью. О том, как боится не справиться, не выжить в этом новом, чужом мире.
Иногда она перечитывала написанное и удивлялась: слова, выведенные её рукой, словно забирали часть боли, делали её чуть более выносимой. Ей не верилось, что эти строки писала она: в них было столько правды, боли и надежды на лучшее.
Тем временем в детском доме, где Катя провела год до программы защиты, началось расследование. К ним добавился ещё вопиющий случай. Семилетний Ваня, проговорился психологу, что незнакомые дяди заставляют его стоять с табличкой
- „Помогите сироте“.
Следователи взяли новых спонсоров, которые так хотели "помочь" детям.
Завуч Макарова была под следствием. Буквально всё она сваливала на директора, но помогла в том, что назвала все фамилии и имена спонсоров. Показала, где у директора был потайной сейф, это придумал тот главный спонсор. Благодаря этим данным группу из пяти человек взяли неожиданно, они даже не поняли, что произошло, как были все в наручниках.
Катя, узнав об этом из новостей, почувствовала, как внутри закипает ярость. Она помнила всё: как её брата заставляли стоять на холоде, как стыд жёг изнутри, как дети мечталаи чтобы кто‑то заметил, помог. Теперь у неё появился шанс, что все виновные понесут наказания. Она вновь давала показания, но не в зале суда, а анонимно, с изменным голосом.
Её показания стали ключевым звеном. Макарова была арестована. Когда Катя увидела в новостях, как завуча уводят в наручниках, она впервые за долгое время почувствовала что‑то, отдалённо напоминающее облегчение.
Жизнь Кати всё ещё была полна страхов и неопределённости. Но теперь у неё появилась цель: не просто выжить, а сделать так, чтобы другие дети больше не страдали так, как когда‑то страдал её брат и Лиза. Дневник продолжал пополняться новыми записями — уже не только о боли, но и о надежде. Город гудел, пошёл процесс и в других детских домах. Но те, кто действительно переживал за детей, были рады таким изменениям.
Продолжение