Не родись красивой 243
Теперь, стоя перед зданием НКВД, Марина не думала, понравится ли она Кондрату. Не думала, ужаснётся ли он её лицу. Не думала, вспомнит ли ту Маринку, что когда-то бегала по траве босая, смеялась, бросала на него горячие взгляды и сама, сама пошла за ним в лес, потому что не могла иначе. Той Маринки больше не было.
Была мать. И у этой матери был сын. Петенька. О нём она молилась и думала. А еще боялась. Вдруг Кондрат ничего не знает. Вдруг Ольга не сказала. Вдруг Петя исчез, затерялся, умер где-нибудь в детском доме, в больнице, в чужой холодной комнате.
Марина резко вдохнула, будто её ударили.
— Нет, — сказала она вслух.
Прохожая обернулась на неё, покосилась и ускорила шаг.
Марина не заметила.
— Нет, — повторила она, уже тише. — Живой он. Живой.
Она держалась за эту мысль, как за край проруби.
Кондрат узнал, он не мог бросить сына.
Ветер дёрнул её платок. Марина поправила его дрожащими пальцами. У здания остановилась машина. Из неё вышли двое в форме. Один даже не взглянул в её сторону, другой посмотрел — скользнул глазами и ушёл. Для них она была никто. Освобождённая лагерница. Худая баба с узелком. Таких в стране хватало.
Дверь распахнулась резко, с тем сухим казённым стуком, от которого у Марины всё внутри оборвалось.
Появился Кондрат.
Высокий, широкий в плечах, в форме, подтянутый так, будто сама жизнь за эти годы вытянула из него всё мягкое и оставила одну волю. На висках у него легла ранняя жёсткая проседь, лицо стало суше, строже, темнее. Он вышел не как человек, которого позвали по частному делу, а как начальник, которого отвлекли среди службы: настороженно, собранно, с едва заметным недовольством в крепко сжатых губах.
Марина перестала дышать.
Ей казалось, если она сейчас вдохнёт — он исчезнет. Растворится, как видение, как лагерный сон, в котором за колючей проволокой вдруг открывалась зелёная деревенская улица, а потом надзиратель бил железом о рельс, и всё рушилось.
Кондрат быстро окинул взглядом улицу.
У здания стояли двое курящих мужчин, какая-то женщина с папкой, старик в потёртом пальто. Чуть дальше — Марина. Худая, сгорбленная, в старом пальто, с узелком у груди.
Кондрат её не увидел.
Вернее, взгляд скользнул по ней — и ушёл дальше.
Не узнал.
Конечно, не узнал.
Кого узнавать? Где та Маринка из Верхнего Лога — румяная, дерзкая, с горячими глазами, с тугой косой, с гордым подбородком? Где девка, которая когда-то могла засмеяться ему прямо в лицо и тут же вспыхнуть вся от одного его взгляда?
Нет её.
Перед ним стояла лагерная тень.
Женщина без возраста.
Мать без ребёнка.
Кондрат сделал несколько шагов по мокрому асфальту. Сапоги его глухо стукнули по земле. Он оглянулся направо, налево, нахмурился. Марина видела, как в нём растёт раздражение, как тяжелеет взгляд.
Он не понимал, кто его вызывал.
Лицо его стало ещё более суровым.
Он повернул голову к двери.
Сделал шаг обратно.
И у Марины внутри с диким, животным ужасом пронеслось: «Уйдёт».
Она хотела поднять руку, но рука не поднялась.
Хотела шагнуть, но ноги приросли к земле.
Кондрат уже почти дошёл до двери.
И тогда Марина собрала всё, что в ней ещё было живого. Голос вышел сорванный, хриплый, не женский даже.
Кондрат остановился.
Медленно повернул голову.
Посмотрел на неё.
Сначала — недоумённо. Потом строго. Его взгляд снова прошёл по её лицу, по платку, по впалым щекам, по узелку, прижатому к груди. И опять улетел в бок — будто разум его отказался принять такое видение.
Он уже хотел отвернуться.
Но взгляд вернулся.
И остался.
Марина стояла неподвижно. Лицо у неё было белое. Только глаза жили — огромные, тёмные. В этих глазах было столько страха и надежды, что Кондрат невольно сделал шаг вперед. Он смотрел. Смотрел долго.
Что-то в этой женщине, в изгибе бровей, в линии губ, в том, как она держала голову — не гордо, нет, сил для гордости уже не было, но упрямо, до последнего, — что-то медленно поднималось из глубины памяти.
Сначала — искра. Потом — боль. Потом — узнавание.
Марина видела, как оно разгорается в нём. Как суровость на миг отступает. Как лицо его, привыкшее к приказам и решениям, вдруг становится человечески ошеломлённым.
Он сделал ещё шаг.
Потом ещё.
Перешёл через узкую дорогу, не глядя по сторонам. Один прохожий недовольно отступил, но Кондрат даже не заметил. Он шёл к Марине медленно, будто боялся подойти и убедиться, что это правда.
Марина не двигалась.
Только пальцы её всё сильнее сжимали узелок.
Когда он оказался рядом, она впервые увидела его близко. Морщины у глаз, усталую складку у рта, жёсткую линию подбородка. Он тоже рассматривал её — не нагло, не с жалостью, а потрясённо. Как смотрят на человека, которого похоронили в собственной памяти, а он вдруг стоит перед тобой на улице, живой, истерзанный, воскресший из небытия.
— Это ты? — прошептал он.
Марина попыталась ответить, но губы не сразу послушались. Она сглотнула. В горле было сухо, будто она опять шла по лагерной дороге в мороз, дыша ледяной пылью.
— Да, — прошептала она.
Кондрат не шевельнулся.
— Марина?
Она закрыла глаза на мгновение. Это имя когда-то было полным смеха, желания, злости, молодой обиды. Теперь оно казалось ей чужой одеждой, которую вынули из старого сундука: узнаёшь, но надеть уже невозможно.
Она открыла глаза и посмотрела на него прямо.
— Да, это я.
Кондрат молчал.
Мимо проходили люди, скрипели двери, у здания кто-то кашлянул, где-то коротко звякнул трамвайный звонок. Но для них всё это будто отступило далеко.
Марина вдруг покачнулась. Кондрат резко протянул руку, но она отступила на полшага — не из гордости, не от неприязни, а потому что сейчас ей нельзя было ослабеть. Нельзя было принять помощь раньше, чем она узнает главное.
Он заметил это движение. Понял — и медленно опустил руку.
— Марина… — сказал он глухо.
Она смотрела на него, и в глазах её уже гасло первое потрясение. На его место возвращалась та единственная сила, что привела её сюда.
- Сын.
Губы её дрогнули.
Кондрат словно не сразу понял.
Марина видела: он услышал её слова, но смысл их ещё не вошёл в него. Стоял перед ней — высокий, в форме, с застёгнутым воротом, с лицом человека, привыкшего держать себя в руках, — и молчал. Только глаза изменились. В них уже не было служебной настороженности. Не было раздражения. Там, глубоко, будто под толстым льдом, шевельнулось что-то страшное, давнее.
— Где Петя? — прошептала она.
Голос вышел слабым, почти детским. Но этот шёпот ударил Кондрата сильнее крика. Он вздрогнул, будто очнулся, быстро оглянулся на двери, на окна, на прохожих. Лицо его снова стало собранным, жёстким, служебным, только в глазах ещё оставалось потрясение.
— Здесь нельзя, — сказал он коротко.
Марина не поняла.
— Что?
— Здесь нельзя говорить.
— Кондрат…
— Я сейчас занят. — Он говорил уже быстро, глухо, почти сердито, но Марина слышала: сердится он не на неё. На место, на время, на эту улицу, где всё могло иметь глаза и уши. — Иди в парк. Видишь улицу? Прямо, потом налево. Там скамьи у лип. Сядь и жди. Я приду.
Продолжение