«Он же не узнает». Это я услышал из ванной, когда она думала, что я сплю
Я проснулся в половине шестого утра от её голоса. Она говорила по телефону в ванной. Дверь была приоткрыта, вода не шумела — просто её голос, приглушённый, быстрый.
«Ну да, опять подарок принёс. Золотые серьги. Красивые, не спорю. Но меня тошнит уже от его подарочков. Знаешь, как будто он ими откупается. Как будто если серьги подарил — можно больше ничего не делать. Не разговаривать, не замечать меня. Я себя чувствую куклой. Красивой, дорогой, но куклой. А так хочется просто человеческого. Не с ним, правда. С ним уже всё перегорело. Когда он рядом, я считаю минуты до четверга. Скорее бы. Ты же будешь? Я место уже выбрала — на набережной, помнишь то кафе? В семь».
Она замолчала. Слушала ответ. Мне не было слышно — она не включила громкую связь. Но её голос снова зазвучал:
«Он же не узнает. Он вообще не вникает в мою жизнь. Ему главное, чтоб дома чисто, ужин на плите, дети накормлены. А я... я просто устала. В четверг отдохну».
Я лежал в постели и слушал. За окном ещё было темно. В груди что-то медленно, тяжело осыпалось.
Подарочки. Золотые серьги. Я подарил их в прошлую пятницу на годовщину. Выбирал два часа после работы, объехал три ювелирных, советовался с продавщицей — «что сейчас носят».
Она тогда улыбнулась, поцеловала меня в щёку, сказала: «Ты у меня золото». Я думал — ей понравилось. Оказалось — тошнит. Не от серёг — от меня. Я для неё — кошелёк с ногами. От которого она бегает по четвергам к кому-то, кто «просто человек».
Она вышла из ванной тихо, прокралась обратно в постель. Я не встал. Не повернулся. Просто закрыл глаза и сделал вид, что сплю. Она легла рядом, поправила одеяло и через минуту уже дышала ровно. Я лежал и смотрел в потолок. Ждал, когда зазвонит будильник.
Утром всё было как обычно. Она пожарила яичницу, сварила кофе, спросила, во сколько я сегодня вернусь. Я ответил: «Как обычно, к восьми». Она кивнула, поцеловала меня в щёку перед уходом. Я смотрел, как она надевает пальто, и думал: «Ты целуешь меня каждое утро. И каждый раз это ничего не значит».
В среду вечером она сказала: «Завтра йога. Я детей покормлю, и убегу. Ты их уложишь?» Я ответил: «Да, конечно». Она улыбнулась и пошла гладить спортивную форму. Спортивную форму для йоги. Я стоял в дверях и смотрел, как она аккуратно складывает лосины и топ. Она собиралась. На свидание.
На следующий день, в четверг, она ушла в семь. Поцеловала меня, сказала, что вернётся к десяти. Я кивнул.
Перед выходом она ещё заглянула в зеркало в прихожей, поправила волосы и спросила:
— Я нормально выгляжу?
И я был уверен, что она наряжалась не для йоги.
Дети уже сидели перед телевизором, младшая смотрела мультики, старший решал домашку на планшете. Я подождал пятнадцать минут, сказал старшему, чтобы присматривал за сестрой, и поехал следом.
Машину оставил на соседней улице, за супермаркетом. Прошёл пешком до набережной. В кафе горел тёплый свет, играла лёгкая музыка. Я встал у окна — не прячась, просто в стороне. За столиком у окна сидела моя жена. Напротив — парень. Молодой, лет тридцати, клетчатая рубашка, пивной живот, весёлые глаза. Он что-то рассказывал, размахивая руками, а она смеялась — так легко, как давно не смеялась дома. Она даже не переоделась. Так и сидела в том самом платье, в котором ходила на работу.
Он накрыл её ладонь своей. Она не убрала руку. Они пили вино из одного графина. На столе стояла тарелка с сыром и фруктами — лёгкий ужин. Я смотрел минут десять, не меньше. Потом бармен начал коситься — мужик стоит у окна, не заходит, не уходит. Я развернулся и пошёл к машине.
В груди было пусто. Даже не злость. Просто понимание: я для неё — база. Тыл. Кошелёк. А он — «человеческое». Он не дарит золотых серёг. Он просто сидит напротив и смешит её. И этого достаточно.
Она вернулась в одиннадцать. Я сидел на диване и смотрел телевизор. Она поставила сумку, сняла пальто, заглянула в комнату.
— Как йога? — спросил я.
— Отлично. Поздно закончили — болтали с девчонками. У Аньки опять что-то с мужем, обсуждали.
— Что за кафе на набережной? Там кормят хорошо?
Она замерла на полуслове, не донеся руку до вешалки.
— Какое кафе?
— Там, где ты сидела с парнем в клетчатой рубашке. Вы пили красное. Я видел.
— Ты следил за мной?
— Я приехал посмотреть, на кого ты меня променяла. Увидел. Не впечатлён. У него пивной живот и рубашка из секонд-хенда. Серьёзно? Это твой выбор? Я ради тебя вкалываю, ты ради него врёшь.
Она опустилась на стул в коридоре. Лицо стало белым. Я не кричал. Просто смотрел на неё и ждал.
— Это Саша, — сказала она наконец. — Мой школьный друг. Мы просто общаемся.
— Школьный друг, с которым ты встречаешься по четвергам, пока я сижу с детьми? Школьный друг, которому ты говоришь «скорее бы»? Школьный друг, ради которого я — «подарочки, от которых тошнит»?
— Ты слышал тот разговор.
— Я слышал каждое слово. Я проснулся в полшестого утра от того, что моя жена считает минуты до четверга.
Она закрыла лицо руками. Я продолжал:
— Я работаю без выходных. Я взял ипотеку на эту квартиру. Я купил тебе машину. Я каждую пятницу дарю цветы. В прошлом месяце серьги. Я думал — ты счастлива. А ты сидела в кафе на набережной и смеялась с парнем в клетчатой рубашке, у которого нет ничего, кроме весёлых глаз.
— Он хотя бы со мной разговаривает. Он спрашивает, что у меня внутри. Ты спрашиваешь только про ужин.
— Я спрашиваю про ужин, потому что я голодный после двенадцатичасовой смены. Я спрашиваю про детей, потому что я хочу знать, как они. Я спрашиваю про ремонт, потому что я за него плачу. А он спрашивает про то, что у тебя внутри — и правильно, ему больше не о чем спросить. У него ни кола, ни двора.
— Дело не в деньгах.
— Дело не в деньгах. Дело в том, что я — база. Со мной жить удобно, да? А с ним весело? Я пашу как проклятый, а ты мне врёшь в лицо. Удобно. Ты получаешь всё.
Она заплакала. Я смотрел на неё и не чувствовал жалости.
— Я хочу, чтобы ты ушла.
— Куда?
— К Саше — он, по-твоему, «человеческий». Вот пусть он тебя и приютит. Поживи с ним. Без золотых серёг. Без машины. Без ипотеки. Посмотрим, хватит ли тебе «человеческого», когда платить за квартиру нечем.
— Серёж...
— Уходи.
Она встала и пошла в спальню. Я слышал, как она открывает шкаф, как бросает вещи в сумку. Через полчаса она вышла с чемоданом. Я не обернулся. Хлопнула дверь. Тишина.
Дети спали. Я зашёл к ним в комнату, поправил одеяло младшей, выключил ночник старшему. Сел в коридоре на пуфик и долго смотрел в одну точку. Где-то за стеной соседи включили музыку.
Через два месяца мы развелись. Саша, насколько я знаю, исчез — как только она переехала к нему. Оказалось, что «человеческое» плохо сочетается с безденежьем и съёмной квартирой. Он не был готов к быту — только к четвергам в кафе. Она звонила пару раз. Я не брал трубку.
Через месяц она написала: «Ты был прав».
Я прочитал сообщение ночью, сидя на кухне. Не ответил.
Утром младшая спросила:
— Пап, а когда мама придёт?
И вот тогда меня накрыло впервые. Не из-за неё.
Из-за того, что дети всё равно будут ждать человека, который уже выбрал не нас.
---
А вы как думаете — она действительно разлюбила мужа? Или просто захотела эмоций, не теряя комфортной жизни?