— Сама жри это хрючево, — поморщился Гена.
Тарелка с горячим рассольником не просто перевернулась. Он с раздражением пихнул ее от себя, и жирная жижа с перловкой плеснула мне прямо на домашний велюровый костюм. Ошметок соленого огурца шлепнулся на ключицу, бульон обжег кожу сквозь ткань.
Кто-то из четверых его приятелей, сидевших на моей кухне с пивом, нервно звякнул вилкой о край салатницы. Никто не проронил ни слова.
Гена откинулся на спинку стула, ковыряя зубочисткой в зубах.
— Ну че ты застыла, Тома? Иди переоденься и колбасы нормально подрежь, мужики закуску ждут. Вечно под руку лезешь, когда люди отдыхают.
Он не кричал. В том-то и дело, что он произнес это буднично, с ленивым превосходством. Именно эта абсолютная уверенность в своей правоте ударила меня сильнее горячего супа.
Мы были в браке три года. В мою просторную трехкомнатную панельку, купленную еще в нулевых, Гена въехал с одной спортивной сумкой и большими претензиями к жизни. Первое время был тихим, приглядывался. Потом начал «обживаться». Там полку криво прибил, здесь телевизор побольше в кредит взял. И незаметно для самого себя решил, что штамп в паспорте дает ему контрольный пакет акций на мою жизнь и мою территорию.
Я стряхнула перловку с груди. Развернулась и пошла в ванную.
Смывая жирное пятно под холодной водой, я смотрела в зеркало. Мне 52 года. Я старший бухгалтер, у меня взрослая дочь от первого брака, живущая в другом городе, и неплохая подушка безопасности. Какого черта я терплю в своем доме этого примака, который решил поиграть в домостроевского барина за мой счет?
Я переоделась в джинсы, взяла ключи от машины и молча вышла в коридор.
— О, губы надула! — донеслось из кухни под гогот дружков. — Пусть проветрится, бабам полезно!
Гена думал, я поехала к подруге глотать слезы.
А я поехала в строительный магазин. За новыми замками и плотными 120-литровыми мешками для мусора. Шуршащими, черными, непрозрачными.
Выходные муж провел у своей матери — уехал в субботу утром, гордо хлопнув дверью, решив выдержать «воспитательную паузу». Я эту паузу потратила с максимальной пользой.
В понедельник вечером в подъезде послышалась возня. Ключ бесполезно скрежетал в новой личинке замка. Потом по стальной обивке ударили кулаком.
— Тома! Че за цирк?! Открывай! — орал муж.
Я щелкнула задвижкой и потянула дверь на себя. В нос тут же ударил запах дешевого табака и вчерашнего перегара. На пороге стоял Гена, а за его спиной маячила Таисия Карповна — свекровь, которая жила в трех остановках от нас и, видимо, увязалась за сыночком проконтролировать, хорошо ли я буду перед ним извиняться.
Гена открыл рот, чтобы выдать очередную порцию мата, но слова застряли у него в горле.
Позади меня, лениво опираясь на дверной косяк, стоял капитан Смирнов. Наш участковый. Я заехала к нему в опорный пункт еще в обед и написала заявление о том, что бывший сожитель отличается агрессивным нравом, и мне нужно присутствие полиции при передаче его вещей во избежание порчи моего имущества.
— Добрый вечер, — равнодушно произнес Смирнов, поправляя кобуру. — У нас тут гражданско-правовой спор. Во избежание правонарушений попрошу без рук. Забираете свое имущество и освобождаете лестничную клетку.
Возле моих ног тесными рядами высились шесть набитых черных баулов.
Гена непонимающе заморгал.
— Какое имущество? Какая клетка?! Мы в браке! — он попытался сделать шаг в прихожую, но Смирнов даже не сдвинулся с места, только тяжело посмотрел на него исподлобья.
— Тома, ты рехнулась? — голос мужа дал петуха. — Половина квартиры моя! Я ремонт делал, плитку в ванную покупал! Я в суд пойду!
Я прислонилась к стене и с каким-то мстительным удовольствием наблюдала, как с него слетает пятничная спесь.
— Иди, Гена. Суд — это отличное место, — спокойно ответила я. — Только юрист сегодня утром долго смеялся над твоим «ремонтом». Квартира добрачная. Чтобы суд признал ее совместно нажитой, ты должен был сделать из нее дворец, увеличив стоимость вдвое. А чеки на дешманскую плитку, которую ты купил с моей кредитки, можешь засунуть себе в карман. Выписки из банка у меня на руках.
— Я здесь прописан! — выплюнул он свой последний аргумент.
— Временная регистрация аннулирована вчера через Госуслуги. Заявление на развод отправлено заказным письмом. Единственное, что ты сюда купил сам на свои деньги — это ершик для унитаза. Он в третьем мешке слева. Можешь проверить.
Тут в дело вступила свекровь. Таисия Карповна протиснулась вперед, брезгливо косясь на участкового.
— Томочка, да ты в уме ли? — запела она своим фирменным елейным голоском, в котором сквозил яд. — На старости лет одна останешься! Ну вспылил мужик, с кем не бывает? Зачем же позориться, полицию привлекать? Женщина должна быть мудрее, сглаживать углы... Кому ты нужна-то на шестом десятке?
Я посмотрела в водянистые глаза этой женщины, которая всю жизнь терпела пьянки своего мужа и приучила сына к мысли, что женщина — это бесплатная прислуга без права голоса.
— Это вам он нужен, Таисия Карповна. Вы его таким воспитали, вы и докармливайте. А углы я сглаживать устала — у меня от этого на шее остеохондроз.
Я подтолкнула ногой ближайший мешок так, что он вывалился на лестничную площадку прямо к ботинкам Гены.
— Всего хорошего.
Дверь захлопнулась. Я повернула замок на два оборота, и этот сухой металлический щелчок показался мне самой прекрасной музыкой на свете. Смирнов хмыкнул, прошел на кухню писать бумажку об отсутствии претензий, а я впервые за долгое время почувствовала, как легко дышится в моей собственной квартире.
Знаете, что меня удивляет? Когда я рассказала эту историю коллегам на работе, две ровесницы начали качать головами. Мол, рубить с плеча не стоило, одной быть страшно, штаны в доме — это все-таки опора.
А я вам так скажу: если позволить мужчине вытереть об себя ноги один раз, завтра он принесет в дом грязь со всего двора. Страшно не остаться одной в 52 года. Страшно в 52 года стирать суп со своей одежды, услужливо нарезать колбасу наглым хапугам и убеждать себя, что это и есть пресловутое женское счастье.