— Я готова хоть сейчас всё на вас оформить, лишь бы ваши рожи больше здесь не видеть! — сорвавшимся на фальцет голосом прокричала Елизавета Федоровна, указывая дрожащим пальцем в сторону калитки.
Я медленно поставила чашку с недопитым чаем на деревянный стол веранды и посмотрела на свекровь с нескрываемым изумлением.
— Мама, вы сейчас серьезно? — мой голос звучал пугающе спокойно на фоне её истерики. — Мы приехали на выходные, привезли продукты, детей, а вы выставляете нас как бродячих собак?
— Вы не гости! — Елизавета Федоровна тяжело дышала, вцепившись руками в край своего пестрого фартука. — Вы — стихийное бедствие! Моя клубника, мои розы... Посмотрите, что ваши отпрыски сделали с малинником!
— Оля просто хотела ягод, — подал голос Денис, мой муж, робко пытаясь заступиться за дочь. — Она же ребенок, мама.
— Ребенок? Это саранча в платьице! — свекровь едва не задыхалась от возмущения. — Она вытоптала два ряда селекционного картофеля, пока носилась с этой вашей собакой! Убирайтесь. Прямо сейчас собирайте свои узлы и уезжайте.
А ведь еще два года назад всё начиналось как красивая семейная идиллия. Елизавета Федоровна, всю жизнь проработавшая в архиве и обожавшая тишину, вдруг объявила, что городская суета её убивает.
— Денис, Вероника, послушайте меня, — торжественно произнесла она тогда на семейном совете, поправляя очки. — Я решила. Ухожу на покой. Переезжаю на нашу старую дачу в Сосновке. Насовсем.
Мы с мужем переглянулись. Трехкомнатная квартира в центре города, в которой она жила одна, была лакомым куском, но состояние дачи...
— Мам, ты в своем уме? — Денис первым нарушил молчание. — Там же из удобств — только покосившийся сарай в углу участка и колодец через три дома. Зимой ты там просто замерзнешь. Там даже ночевать опасно, стены дырявые!
Свекровь тонко улыбнулась, и в этой улыбке я уже тогда должна была почуять подвох.
— Именно поэтому я и собрала вас, — мягко пропела она. — Ваша задача в кратчайшие сроки привести участок и дом в порядок. Чтобы там можно было жить круглый год. С отоплением, ванной, нормальной кухней.
— И на какие шиши, позволь спросить? — я не выдержала, понимая, куда клонится разговор. — У нас трое детей, Денис работает один, я только из декрета вышла.
— Ну, у вас же были накопления на расширение? — Елизавета Федоровна посмотрела на меня в упор. — Считайте это инвестицией. Взамен я оставляю вам свою трешку. Хотите — живите сами, хотите — сдавайте, а деньги в карман кладите. Я туда не вернусь. Мне нужен только покой и чистый воздух.
Мы совещались неделю. Кредит пришлось взять немаленький, в придачу к тем деньгам, что мы откладывали на первый взнос по ипотеке. Но перспектива получить огромную квартиру в центре перевесила все страхи.
— Вы уверены, Елизавета Федоровна? — переспрашивала я, подписывая очередной договор с подрядчиками. — Подумайте, ведь вам банально может стать на даче скучно или одиноко. А здоровье? Врач к вам в эту глушь не поедет, если давление скакнет.
— Ой, Вероника, не каркай! — отмахивалась она, сияя от счастья при виде новых стеклопакетов. — От ваших лекарей только хуже, в поликлинике вообще копыта можно отбросить в очередях. А за городом воздух лечит лучше любых лекарств! Тут природа, тут душа поет!
Два года мы впахивали на эту фазенду. Денис проводил там все выходные, контролируя строителей. Мы сделали конфетку: утеплили фасад, провели канализацию, установили современный котел. Даже душ сделали с гидромассажем — «для любимой мамочки».
Елизавета Федоровна первое время не могла нарадоваться. Она действительно прижилась, завела знакомства среди таких же «дачниц-отшельниц», выращивала какие-то невероятные помидоры. В город она приезжала редко, только за пенсией и какими-то специфическими вещами.
— Приезжайте в гости! — звала она по телефону каждую пятницу. — Свежий воздух, тишина, ягодки свои!
Но у нас всё не срасталось. У Гриши — футбол, у Маши — танцы, Оля еще маленькая была для долгих поездок. Обычно Денис заскакивал к ней на часок в будни, забирал корзинку овощей и уезжал.
Но в этом мае мы решили: пора! Погода стояла чудесная, дети выросли, и нам самим захотелось вырваться из бетонных джунглей.
— Сюрприз! — радостно закричала я, когда в пятницу вечером наш нагруженный вещами внедорожник затормозил у ворот дачи.
Елизавета Федоровна вышла на крыльцо в старом халате, с книгой в руках. Увидев нас, она не бросилась обнимать внуков. Она замерла, и в её глазах промелькнул самый настоящий ужас.
— Ой... — только и смогла выдавить она. — А я вас завтра ждала... или вообще не ждала...
— Ну чего вы, мама! — Денис начал выгружать сумки. — Мы решили на все выходные, с ночевкой! Дети так рвались к бабушке!
— Бабушка! — закричал Гриша и первым делом полез на старую яблоню, которую мы специально оставили «для антуража».
Хруст ветки раздался почти мгновенно.
— Моя Мельба! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Гриша, немедленно слезь! Ты же сломаешь дерево! Оно только плодоносить начало!
— Мам, ну дерево и дерево, — пробормотал Денис, вытирая пот со лба. — Мы новое посадим, если что.
— «Если что»? — Елизавета Федоровна посмотрела на него так, будто он предложил сжечь дом. — Это дерево — моя гордость!
Вечер прошел в напряженной обстановке. Дети, изголодавшиеся по простору, носились как угорелые. Собака Динка, почувствовав свободу, радостно копала ямы в рыхлой земле, которую свекровь только утром любовно разровняла под цветы.
— Вероника, уйми свою собаку! — кричала из окна кухни Елизавета Федоровна. — Она же мне все лилии перепахала!
— Мама, Динка просто играет! — крикнула я в ответ, пытаясь расставить шезлонги. — Не стоит так возмущаться из-за каких-то там грядок. К вам, напоминаю, дорогие гости приехали, внуки, которых вы полгода не видели! А вы их никуда не пускаете, только и слышно: «не трогай», «не ходи».
Свекровь вышла на веранду, её лицо было багровым.
— Гости? Гости ведут себя прилично! — она задохнулась от негодования. — Они топчут мой труд, Вероника! Вы приехали на всё готовое, а я здесь каждый кустик выходила! Маша в малиннике уже половину кустов поломала, Оля носится по картошке... Это же еда!
— Да мы вам этой картошки три мешка привезем, — я пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Перестаньте быть такой мелочной.
— Мелочной?! — Елизавета Федоровна схватилась за голову. — У меня от вашего шума давление до двухсот подскочило! Голова раскалывается! Пойду прилягу, и чтобы тишина была! Слышите? Тишина!
Она ушла, громко хлопнув дверью. Мы с Денисом остались сидеть на веранде в сумерках.
— Ну и прием, — прошептала я. — Твоя мать совсем одичала на этой даче.
— Она просто отвыкла от людей, — вздохнул муж. — Потерпи, Вер. Завтра всё наладится.
Но завтра стало только хуже. Каждое движение детей сопровождалось окриком из окна. Елизавета Федоровна превратилась в надзирателя концлагеря. К обеду воскресенья мы чувствовали себя не на отдыхе, а на каторге.
Когда на следующее утро, в понедельник, мы грузили вещи в машину, свекровь стояла на крыльце и буквально сияла. В её глазах читалось неприкрытое облегчение.
— До свидания, бабушка! — махали дети. — Мы в следующую пятницу снова приедем!
Лицо Елизаветы Федоровны мгновенно вытянулось.
— Как это... в следующую? — пролепетала она.
— Ну а что? Нам понравилось! — весело заявила я, уже садясь в машину. — Воздух, природа, тишина... когда вы молчите.
И мы приехали. И в следующую пятницу, и через неделю. Это стало нашей маленькой местью за её холодность. Мы считали, что имеем на это полное право.
Конфликт зрел долго и наконец взорвался сегодня. Свекровь не выдержала, когда увидела, что Денис решил поставить на газоне надувной бассейн для детей.
— Никаких бассейнов! — заорала она, выбегая из дома. — Вы мне всю траву вытравите этой сыростью и тяжестью! Я больше не могу! Я требую, чтобы вы уехали и больше не возвращались без приглашения!
— Мама, умерьте пыл, — я встала перед ней, скрестив руки на груди. — Вы нас сами два года зазывали. А теперь говорите, что вам тяжело? Как это понимать? Совсем вы на своей даче озверели от одиночества, разучились с людьми сосуществовать.
— Я хочу тишины! — Елизавета Федоровна почти рыдала. — Я заслужила этот покой!
— Покой? — я усмехнулась. — Между прочим, мы в эту фазенду вложили два миллиона рублей. Кредитных, между прочим. Мы тут каждый гвоздь оплатили. Имеем полное право приезжать и пользоваться имуществом, в которое инвестировали.
— Я вам квартиру отдала! — взвизгнула она. — Огромную трешку! Что вам еще от меня надо?!
— Ах, отдала? — я сделала шаг вперед, переходя на вкрадчивый, ледяной тон. — Давайте не будем лукавить, дорогая Елизавета Федоровна. Юридически квартира по-прежнему оформлена на вас. Вы просто пустили нас туда пожить, пока мы вашу дачу из руин поднимали. Так что по факту: дачка-то наша, по совести и по вложениям. А вот квартирка — по-прежнему ваша. И в любой момент вы можете нас оттуда попросить, верно?
Свекровь замерла. Её челюсть мелко задрожала. Она поняла, что я бью в самое больное место — в её мнимое великодушие.
— Ах, вот вы как... — прошептала она. — Деньги считаете? Обиду копите?
— Мы считаем справедливость, — отрезала я. — Мы обустроили вам райскую жизнь, а вы нас на порог не пускаете.
Именно в этот момент она и выдала ту фразу, с которой всё началось.
— Да подавитесь вы этой квартирой! — крикнула она, и в её глазах вспыхнул фанатичный огонь. — Я готова хоть сейчас всё на вас оформить, лишь бы ваши рожи больше здесь не видеть! Хотите дарственную? Будет вам дарственная! Только убирайтесь с моего участка и забудьте дорогу сюда!
Она бросилась в дом и через минуту выбежала с папкой документов.
— Вот! — она швырнула документы на стол. — Забирайте свои свидетельства, свои чеки! Завтра же едем к нотариусу! Я подпишу всё, что хотите, только оставьте меня в покое! Вы мне не дети, вы — вымогатели!
— Мама, прекрати! — Денис попытался подойти к ней, но она отшатнулась, как от прокаженного.
— Не трогай меня! — закричала она. — Вы залезли мне в душу со своим ремонтом! Вы купили моё право на одиночество! Ну так забирайте всё, я плачу эту цену!
Я молча смотрела на пожелтевшие папки. Внутри всё ликовало — цель была достигнута, квартира станет нашей официально. Но вид этой маленькой, разъяренной женщины вызывал странное чувство. Это была победа, но с горьким привкусом.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Раз вы так ставите вопрос. Мы уедем. Завтра в десять утра ждем вас у нотариуса в городе.
— Я буду! — крикнула она нам вслед, когда мы уже садились в машину. — И не забудьте забрать свою облезлую собаку!
Когда мы выехали за ворота поселка, в машине воцарилась тяжелая тишина. Дети, напуганные криками бабушки, сидели тихо, прижавшись друг к другу.
— Вероника, может, не надо было так? — глухо спросил Денис, не отрывая глаз от дороги. — Она же мать. Она старая...
— Она не старая, Денис, — жестко ответила я. — Она расчетливая. Она хотела, чтобы мы сделали ей ремонт, обеспечили комфорт, а потом растворились в тумане. Так не бывает. За всё нужно платить. Теперь у детей будет своя крыша над головой, законная. Разве не ради этого мы вкалывали?
— Наверное... — муж вздохнул. — Но она там совсем одна останется. Со своими помидорами и обидами.
— Это её выбор, — я отвернулась к окну, глядя на пролетающие мимо деревья. — Она сама выбрала грядки вместо внуков.
Всю дорогу до города я думала о том, как быстро разрушаются семейные связи, когда в дело вступают квадратные метры и деньги. Елизавета Федоровна получила свой покой, о котором так мечтала. Мы получили квартиру. Сделка состоялась.
Но вечером, уже ложась в постель, я услышала, как Денис тихо плачет на кухне.
— Завтра всё закончится, — сказала я себе, закрывая глаза. — Завтра мы станем собственниками.
Однако в глубине души я знала: за матерью придется присматривать. Сегодня она отказалась от нас ради тишины, но завтра одиночество начнет разъедать её изнутри. Не сегодня-завтра крыша у неё окончательно поедет на почве этого отчуждения, и она снова позвонит. Только вот захотим ли мы тогда поднять трубку?