У меня на батарее три года сушились чужие варежки. Ну, не совсем чужие. Костиковы.
Я работала лаборанткой на молокозаводе тридцать один год. Каждое утро проверяла кислотность, жирность, плотность. Привыкла замечать отклонения. Когда молоко чуть не то, это видно не сразу, но чувствуешь. Руки уже знают раньше, чем прибор покажет. Вот с людьми, наверное, так же. Только прибора нет.
На пенсию я вышла в пятьдесят шесть. Муж мой, Геннадий, умер за два года до этого, инфаркт на работе, прямо в цеху. Дочка Света живёт в Твери, звонит по воскресеньям, приезжает на мой день рождения и на Девятое мая. Не потому что равнодушная. Просто жизнь у неё такая. Двое детей, ипотека, муж-дальнобойщик. Я не обижаюсь. Я привыкла к тишине.
Тишина в однокомнатной квартире на третьем этаже, знаете, это не пустота. Это когда холодильник гудит, и ты к нему прислушиваешься, как к собеседнику. Когда радио на кухне бормочет, и ты иногда киваешь. Когда стиральная машина щёлкает перед отжимом, и ты думаешь: ну, давай, давай.
Костик появился в сентябре. Ему тогда было шесть, он только пошёл в первый класс. Мать его, Жанна, переехала в соседнюю квартиру летом. Я её видела пару раз на лестнице. Высокая, худая, с тёмными кругами под глазами, волосы собраны так туго, что виски белели. Работала она в двух местах: днём на кассе в хозяйственном, вечером уборщицей в торговом центре. Это я потом узнала. А тогда просто видела, что она уходит рано и возвращается поздно.
В тот сентябрь я вышла за хлебом и на лестнице увидела мальчика. Сидел на ступеньке между вторым и третьим этажом. Портфель рядом, куртка расстёгнута, шнурок на одном ботинке развязан. Сидел и ковырял стену ногтём.
– Ты чей?
Он посмотрел снизу вверх. Глаза серые, круглые, нос в веснушках.
– Костик. Из сорок второй.
– А мама?
– На работе.
– А ключ?
Он помотал головой.
Я постояла. Он сидел. Шнурок так и болтался.
– Пойдём ко мне, – сказала я. – Суп есть. С вермишелью.
Он встал сразу. Не раздумывал. И пошёл за мной, как будто ждал именно этого. Может, и ждал.
В тот первый день он съел две тарелки супа, выпил компот из сухофруктов и просидел на кухне полтора часа, рисуя танки в тетрадке для математики. Когда Жанна позвонила в мою дверь в девять вечера, он уже спал на диване, накрытый моим пледом.
Жанна стояла в дверях. Лицо серое, глаза красные.
– Простите, – сказала она. – Я не знала, что он.
– Ничего, – ответила я. – Он поел.
Она кивнула. Забрала Костика на руках. Он даже не проснулся.
На следующий день она принесла мне пакет с зефиром. Поставила на тумбочку у двери и ушла, ничего не сказав. Зефир был дешёвый, бело-розовый, из «Пятёрочки». Я его съела за три дня и подумала: ну вот. Познакомились.
Через неделю Костик стал приходить сам. Я давала ему ключ от своей квартиры, он вешал куртку на крючок у двери, ставил ботинки ровно, мыл руки без напоминания. Я не просила. Он сам. Наверное, мать научила.
Первый год мы просто привыкали друг к другу. Я кормила его после школы, он делал уроки за моим столом. Стол был маленький, кухонный, с клеёнкой в жёлтые ромашки. Костик ставил локти на ромашки и водил ручкой по тетради, высунув язык.
Он писал медленно. Буквы получались кривые, некоторые заваливались вправо, некоторые влево, как забор после ветра. Я садилась рядом и смотрела. Не поправляла. Просто смотрела.
– Нина Павловна, а у вас есть дети?
– Дочка. В Твери живёт.
– А почему не здесь?
– Потому что в Твери работа.
– А.
Он написал ещё строчку. Потом поднял голову.
– А вам не скучно?
Я помолчала. Встала, налила ему компот.
– Бывает, – сказала я.
Он кивнул и вернулся к буквам. Больше не спрашивал.
Второй год был другим. Костик уже не просто приходил, он жил у меня по три-четыре часа в день. Знал, где стоят тарелки, где лежит хлеб, где прячется запасной пакет с сахаром. Он знал, что я не люблю, когда включают телевизор громко. Что по вторникам я звоню дочке сама, а по воскресеньям она мне. Что фотографию Геннадия на полке нельзя трогать, но можно стирать с неё пыль, если аккуратно.
Он стирал пыль. Аккуратно.
Жанна заходила иногда. Короткие разговоры на пороге. Она благодарила, я говорила «ничего». Она предлагала деньги, я отказывалась. Один раз она сказала:
– Вы для него как бабушка.
Я кивнула. Слово «бабушка» село куда-то между рёбрами и осталось там, тёплое.
Костик приносил мне свои рисунки. Танки сменились домами, потом собаками, потом чем-то непонятным, что он называл «робот-повар». У робота-повара были четыре руки и сковородка на голове.
– Это он для вас готовит, – объяснил Костик.
– А что готовит?
– Суп. С вермишелью.
Я приклеила рисунок на холодильник. Магнитом с видом Анапы, который привезла Света три года назад.
Варежки появились во вторую зиму. Костик приходил с мокрыми руками, я вешала варежки на батарею. Они были синие, вязаные, с белой полоской. Большой палец на правой немного растянулся, потому что Костик имел привычку зубами стягивать варежку, когда доставал ключ.
К третьей зиме варежки стали малы. Жанна купила новые, серые, на липучке. Но Костик почему-то всё равно иногда приходил в старых. Я не спрашивала. Вешала на батарею. Они высыхали за час, становились жёсткими, чуть колючими. Пахли мокрой шерстью и двором.
В начале третьего года Жанна изменилась. Не сразу. Сначала просто стала приходить раньше. Потом я заметила, что у неё новая куртка. Потом, что она красит губы. Потом, что вечером из сорок второй квартиры доносится мужской голос.
Костик ничего не говорил. Но стал приходить ко мне тише. Раньше он звонил в дверь два раза, быстро. А теперь один раз, тихо, и ждал.
Однажды он пришёл с пластырем на коленке.
– Упал? – спросила я.
– Нет, – сказал он. – Это Вадим наклеил.
– Кто такой Вадим?
– Мамин друг.
Я налила суп. Костик ел молча. Вермишель плавала в бульоне, он вылавливал её ложкой по одной.
– Он нормальный, – сказал Костик, не поднимая головы.
Я не ответила. Убрала тарелку, когда он доел. Помыла. Поставила сушиться.
Вадим появился в подъезде через месяц. Крупный мужик, лет сорока, с широкими руками и короткой стрижкой. Работал, как я поняла, на стройке. Он кивнул мне на лестнице, я кивнула в ответ.
Ещё через месяц Жанна пришла ко мне. Не за Костиком. Одна.
Стояла на пороге. Куртка новая, помада свежая. Но глаза те же, с тёмными кругами.
– Нина Павловна, я хотела поговорить.
Я впустила её. Поставила чайник.
Она села на стул, на котором обычно сидел Костик. Положила руки на стол. Ногти покрашены, но на указательном пальце лак уже облупился.
– Вадим считает, что Костику нужно больше времени дома, – сказала она.
Я молчала. Чайник начал шуметь.
– Он говорит, что мальчику нужен распорядок. Что нехорошо, когда ребёнок после школы идёт к чужим людям.
Чужим людям. Я услышала и ничего не сказала. Достала две чашки.
– Я вам очень благодарна, – продолжила Жанна. – Правда. Без вас я бы не справилась. Но сейчас у нас всё по-другому. Вадим работает посменно, он может встречать Костика. И вообще.
И вообще. Это «и вообще» было как дверь, которую закрывают, но не до конца, чтобы не хлопнуть.
Я налила чай. Подвинула ей чашку.
– Я понимаю, – сказала я.
Она не выпила чай. Посидела минуту, встала, сказала «спасибо» и ушла. Чашка осталась на столе, полная.
На следующий день Костик не пришёл. И через день не пришёл. И через неделю.
Я видела его на лестнице. Он шёл из школы, за ним шёл Вадим. Костик посмотрел на меня, я посмотрела на него.
– Привет, – сказал он.
– Привет, – сказала я.
Вадим положил руку ему на плечо и повёл к двери сорок второй. Не грубо. Просто положил и повёл.
Я зашла к себе. Закрыла дверь. На батарее сушились его старые варежки. Синие, с белой полоской. Он забыл их в прошлый раз.
Прошёл месяц. Я привыкала заново. К тишине я привыкла давно, но эта тишина была другой. Раньше квартира была пустая. А теперь она была пустая после того, как была полной. Это разные вещи.
На кухонном столе клеёнка с ромашками, на ней ни одного локтя. На холодильнике рисунок робота-повара. Я его не сняла. Не могла. Не потому что сентиментальная. Просто рука не поднималась.
Света позвонила в воскресенье.
– Мам, как дела?
– Нормально.
– Что нового?
– Ничего.
Ну а что я скажу. Что соседский мальчик перестал ко мне ходить? Что его мать нашла мужика и тот решил, что ребёнку не нужна чужая бабушка? Что я три года варила суп на двоих, а теперь кастрюля слишком большая?
Я не сказала. Поговорили про внуков, про погоду, про то, что Света хочет поменять стиральную машину. Я послушала и повесила трубку.
В феврале я встретила Костика во дворе. Он гулял один, лепил снежок. Увидел меня и подбежал.
– Нина Павловна!
У него выпал передний зуб. Щербатая улыбка, варежки серые, нос красный.
– Привет, – сказала я.
– Я скучаю, – сказал он.
Просто так. Скучаю. И стоит, и смотрит снизу вверх.
Я присела. Поправила ему шарф. Он был завязан криво, один конец длиннее другого.
– Я тоже, – сказала я.
Он постоял. Потом сказал:
– Мама говорит, что вы заняты. Что у вас свои дела. Что не надо вас беспокоить.
Я кивнула. Что тут скажешь.
– А Вадим говорит, что мальчик должен быть дома. Что у него теперь семья.
Семья. Он произнёс это слово, как будто повторял чужое. Без понимания, просто как звук.
– Ладно, – сказала я. – Иди играй. Замёрзнешь.
Он убежал. Я дошла до подъезда, поднялась на третий этаж. Зашла. Сняла пальто. Повесила. Стояла в коридоре и смотрела на крючок, на котором раньше висела его куртка. Крючок пустой. На нём мелкая вмятина от молнии, которая билась о стену, когда Костик вешал куртку торопливо.
Весной стало легче. Не потому что прошло. А потому что привыкла. Я снова стала варить суп на одну порцию. Перестала покупать вермишель пачками. Перестала оставлять вторую тарелку на сушилке.
Но рисунок на холодильнике не сняла.
В мае я сидела на лавочке у подъезда. Погода мягкая, сирень зацвела у забора, воздух сладкий. Жанна вышла из подъезда. Одна. Без Костика, без Вадима. Увидела меня, остановилась.
Мы молчали секунд пять. Потом она подошла и села рядом.
– Вадим уехал, – сказала она.
Я не удивилась. Посмотрела на неё. Помада стёрлась, волосы распущены, под глазами всё те же круги. Как будто ничего не менялось.
– Когда? – спросила я.
– Три недели назад. Сказал, что не готов к ответственности.
Она усмехнулась. Горько, одной стороной рта.
– Нина Павловна, я хотела.
Она замолчала. Потёрла колено. Юбка на ней была летняя, тонкая, явно рано для мая.
– Я не должна была так, – сказала она наконец. – Я знаю.
Я сидела. Сирень пахла. Где-то во дворе кричали дети.
– Он по вам скучает, – сказала Жанна. – Каждый день спрашивает.
Я молчала. Не потому что обижалась. Обида прошла давно, ещё в марте. Осталось что-то другое, для чего я не знаю слова. Как когда проверяешь молоко и прибор показывает норму, а ты всё равно чувствуешь, что не то.
– Пусть заходит, – сказала я. – Суп будет.
Жанна повернулась. Глаза у неё стали мокрые. Она моргнула и отвернулась.
– Спасибо, – прошептала она.
– Ничего, – сказала я. Как в первый раз.
Она ушла. Я посидела ещё минуту. Потом поднялась, зашла домой, достала из шкафа кастрюлю побольше.
Костик пришёл на следующий день. Позвонил два раза, быстро. Я открыла. Он стоял на пороге. Вырос, плечи шире, стрижка другая. В руках пакет.
– Мама сказала передать.
В пакете были варежки. Новые, синие, с белой полоской. Почти такие же, как старые. Только без растянутого пальца.
– Это тебе, – сказал он. – Ну, то есть. На зиму. Мама связала.
Жанна вязать не умела, это я знала точно. Варежки были покупные. Но кто-то выбрал именно синие с белой полоской. Кто-то запомнил.
Я взяла пакет.
– Суп на плите, – сказала я.
Он кивнул, снял кроссовки, поставил ровно у порога. Прошёл на кухню. Сел на свой стул. Положил локти на ромашки.
– А робот-повар ещё тут, – сказал он, глядя на холодильник.
– Тут, – сказала я.
Он улыбнулся. Зуб уже вырос, передний, чуть крупнее остальных.
Я налила суп. С вермишелью. Он ел, вылавливая вермишелинки ложкой по одной, как раньше.
Я села напротив. Смотрела, как он ест. За окном двор, сирень уже почти облетела, лепестки на асфальте. На батарее пусто. До зимы далеко.
Но варежки я убрала в ящик комода. Тот самый, который выдвигается рывками. Положила рядом со старыми. Синие рядом с синими, белая полоска к белой полоске.
И задвинула ящик обратно.