Я не сразу заметила эту пуговицу. То есть, вернее, заметила, но не придала значения. У мамы на кофте все пуговицы были одинаковые, перламутровые, круглые, ещё с восьмидесятых. А одна вдруг стала другой. Коричневой, плоской, пришитой белой ниткой.
Ну, бывает. Мама всегда сама чинила.
Только мама уже полгода ничего сама не чинила. После инсульта у неё правая рука работала через раз, и пуговицу пришить она не могла. Я это знала. Просто не сразу подумала, что это важно.
Меня зовут Рита. Мне пятьдесят три, я работаю лаборанткой в поликлинике на Ферганской. Двадцать один год одна и та же комната, одни и те же пробирки, одна и та же кварцевая лампа, которая гудит по утрам как далёкий самолёт. Я привыкла замечать мелочи. На работе это полезно. В семье иногда лучше бы не замечать.
У меня есть сестра Лида и брат Геннадий. Лида старше на четыре года, Геннадий младше на два. Мы все выросли в одной квартире на Ташкентской, в панельке, где лифт останавливался между этажами, и надо было подпрыгнуть, чтобы двери открылись. Мама жила там до инсульта. После инсульта встал вопрос.
Вопрос был простой: кто.
Лида сказала первая. Она всегда говорила первая.
– Заберу к себе. На время. Пока окрепнет.
Геннадий кивнул. У Геннадия жена, двое детей, ипотека, смена в автосервисе до девяти вечера. Он кивнул и, кажется, выдохнул. Я это видела, но промолчала.
Я тоже предлагала. Но у меня однушка, а у Лиды трёшка в Новокосино, отдельная комната, широкий коридор, ванна с поручнем, который зять Костя прикрутил ещё для бабушки. Лида сказала: у тебя тесно. И была права.
Маму перевезли в четверг. Лида приехала на своей машине, забрала мамин чемодан, мамины тапки, мамину подушку с жёлтым пятном от крема. Мама сидела на заднем сиденье и молчала. Я стояла у подъезда и смотрела, как машина выезжает со двора.
Первую неделю Лида присылала фотографии. Мама ест кашу. Мама сидит в кресле. Мама смотрит телевизор. На фотографиях мама выглядела так, будто ждёт, когда её сфотографируют, и терпит.
На второй неделе фотографий стало меньше.
На третьей Лида написала: «Всё нормально, просто устала».
Я позвонила маме.
– Мам, как ты?
– Нормально.
– Лида хорошо за тобой?
– Хорошо.
Пауза. Мама раньше никогда не делала таких пауз. Она или говорила, или молчала, и тогда было понятно, что молчит. А тут она вроде бы ответила, но между словами было что-то третье.
– Мам?
– Кофту мне зашили. Пуговицу.
Я не поняла, зачем она мне это сказала. Тогда не поняла. Потом поняла.
А через месяц Лида позвонила Геннадию.
Я узнала об этом не от неё. Геннадий позвонил мне в пятницу вечером, голос был такой, как будто он ещё не решил, злиться или удивляться.
– Рит, ты в курсе?
– В курсе чего?
– Лида прислала мне список.
Он помолчал.
– Список расходов. На маму. За месяц. С суммой внизу. И пометкой: «Твоя доля».
Я села на табуретку. У меня на кухне одна табуретка и один стул. На стуле я ем, на табуретке сижу, когда не знаю, что сказать.
– Какой список?
– Подгузники, салфетки, каша, лекарства, вызов массажиста, такси до поликлиники, новая подушка. Отдельной строкой: моральная компенсация за невозможность выходить на работу полный день.
Я слушала и не перебивала. Геннадий говорил ровно, как читал по бумажке. Наверное, и правда читал.
– Итого сорок две тысячи. Моя доля, как она написала, четырнадцать.
– А моя?
– Твоя тоже четырнадцать. Остальное, типа, её.
Он замолчал. Я слышала, как на заднем плане его жена Оля гремит посудой. Оля всегда гремит посудой, когда Геннадий говорит по телефону о маме. Не специально. Просто совпадает.
– Ген, подожди. Она что, всерьёз?
– Рит. Она прислала таблицу. В экселе. С формулами.
Я посидела ещё минуту после того, как он повесил трубку. Чайник на плите остыл. Я его не включала, он стоял с утра.
В субботу я поехала к Лиде.
Она открыла дверь не сразу. Была в спортивных штанах и в футболке мужа, которая ей велика. Волосы собраны кое-как. Под глазами тени, но не от косметики.
– Заходи.
Мама сидела в комнате, в кресле у окна. Телевизор работал без звука. Мама смотрела не на экран, а на свои руки. Левой она трогала правую, как будто проверяла, на месте ли.
– Мам.
– Ритка. Приехала.
Она улыбнулась. Не радостно, а так, как улыбаются, когда устали ждать.
На ней была та самая кофта. Сиреневая, вязаная, с перламутровыми пуговицами. И одна коричневая. Чужая. Пришитая белой ниткой, аккуратно, но не так, как мама пришивала. Мама всегда пришивала крест-накрест. А тут параллельно. Так пришивают люди, которые шить не привыкли, но стараются.
Я посмотрела на Лиду. Лида стояла в дверях комнаты и ждала, что я скажу.
– Лид, поговорим?
– Поговорим.
Мы пошли на кухню. Кухня у Лиды большая, с белой столешницей и полкой, на которой стоят банки с крупами. Все подписаны. Лида всё подписывает. В школе она подписывала тетради печатными буквами, даже когда учительница просила прописными. Лида говорила: так понятнее.
Она поставила чайник. Достала две чашки. Одну мне, одну себе. Сахар не предложила. Она знала, что я без сахара, но раньше всегда предлагала. Не предложила.
– Лид.
– Я знаю, зачем ты приехала.
– Откуда?
– Гена позвонил.
Она села напротив. Руки положила на стол. Пальцы чуть подрагивали. Или мне показалось.
– Лид, что это за список?
Она посмотрела на меня. Не зло, не обиженно. Устало.
– Это расходы, Рит. Реальные расходы. Я всё записывала. Каждый день. Подгузники стоят денег. Лекарства стоят денег. Массажист стоит денег. Я работаю из дома, но я не могу работать полный день, потому что каждые два часа мне нужно встать и проверить, не упала ли она, не описалась ли, поела ли. Ты это понимаешь?
Я понимала. Я работаю в лаборатории, я знаю, что такое режим каждые два часа. У нас кварцевание по графику, пробы по графику, учёт по графику. Только у нас в конце смены можно выйти и закрыть дверь. А Лида не могла закрыть дверь.
– Лид, я не говорю, что ты не тратишь. Я говорю про форму. Ты Гене прислала таблицу. В экселе.
– А как мне было? Позвонить и попросить? Он бы сказал: да-да, конечно, на следующей неделе. И на следующей неделе. И через месяц. Ты же его знаешь.
Я знала. Геннадий не жадный. Он просто устроен так, что любую неприятную тему откладывает, как будто она сама рассосётся. Как кариес, который он лечит только когда уже больно.
– Лид, но там отдельной строкой моральная компенсация.
Она отвернулась к окну. За окном был двор, детская площадка, качели. Качели скрипели. Лида молчала.
– Рит. Я встаю в шесть. Кормлю маму. Мою маму. Одеваю маму. Потом сажусь работать. В одиннадцать снова мама. В час снова мама. В три она спит, и я могу час поработать. В четыре она просыпается и зовёт. Не меня. Папу.
Она повернулась ко мне.
– Папа умер двенадцать лет назад, Рит. А она зовёт его каждый день. И каждый день я ей говорю, что папы нет. И каждый день она плачет, как в первый раз.
Чайник закипел. Лида не встала. Чайник щёлкнул и замолчал.
– Я не прошу у тебя жалости. И у Гены не прошу. Я прошу справедливости. Если мы трое, то мы трое. А если я одна, тогда скажите мне это прямо, и я буду знать.
Я ничего не ответила. Встала, налила кипяток в обе чашки. Пакетики были в банке с надписью «ЧАЙ». Я взяла два, положила.
– Лид. Я приеду во вторник. Буду ночевать до четверга. Ты отдохнёшь.
Она смотрела на меня, и я увидела, как у неё дёрнулась губа. Не от обиды. От того, что кто-то наконец сказал конкретное.
– А Гена?
– С Геной я поговорю.
Я говорила спокойно, но внутри у меня было не спокойно. Не потому что Лида была неправа. Она была права. Может, не в форме, но в сути. Мы с Геннадием выдохнули, когда она забрала маму. Мы выдохнули и занялись своими делами. Я ходила на работу, принимала пробы, включала кварцевую лампу, заполняла журнал. Геннадий чинил машины. А Лида стирала маме бельё.
Я вернулась в комнату к маме.
Мама сидела так же, в кресле. Телевизор всё ещё без звука. Она гладила кофту на груди, трогала пуговицы, как будто считала.
– Мам, кто тебе пуговицу пришил?
Она посмотрела на меня.
– Лида. Я зацепилась за ручку. Пуговица отлетела. Лида нашла другую. Сказала: мам, потерпи, я не умею, но постараюсь.
Мама помолчала.
– Старалась долго. Распарывала и снова. Три раза.
Я кивнула.
– Рит.
– Да, мам.
– Лида устаёт.
Она сказала это тихо, как будто выдала чужой секрет. Как будто Лида попросила не говорить, а мама не смогла удержать.
Я присела на корточки рядом с креслом. Мама пахла детским кремом и чем-то больничным, сладковатым. У нас в лаборатории так пахнет антисептик, которым протирают столы. Я знала этот запах. Дома он звучал иначе.
– Мам, я буду приезжать. Чаще.
– Ладно.
Она снова стала смотреть на руки.
Вечером я позвонила Геннадию.
– Ген, я была у Лиды.
– И?
– Она права.
Тишина. Где-то у него на кухне Оля поставила что-то на плиту. Звякнула крышка.
– Рит, я не спорю, что она тратит. Но зачем таблица? Зачем как в конторе? Мы же семья.
– Ген. Она три раза перешивала маме пуговицу. Потому что не умеет шить, но больше некому. Она каждый день объясняет маме, что папы нет. Каждый день. А мы семья, которая скинула это на неё и выдохнула.
Он молчал.
– Ген, таблица, потому что по-другому ты не услышал бы. Она звонила тебе три раза за этот месяц. Ты сказал: да-да, разберёмся. Ты не разобрался.
– Откуда ты знаешь, что три раза?
– Она мне показала переписку.
Он выдохнул. Не так, как в первый раз, когда Лида забрала маму. Иначе.
– Ладно. Сколько я должен?
– Ты не должен сумму, Ген. Ты должен приехать и посидеть с мамой хотя бы в выходные. Лида тебе не нянечка и не бухгалтер. Она сестра, которая одна тащит то, что должны тащить трое.
Он помолчал. Потом сказал:
– Ладно. В субботу.
Я повесила трубку. Чайник на моей кухне стоял пустой. Я налила воды, включила. Он загудел. Кварцевая лампа на работе гудит примерно так же, только тоньше. Я этот звук знаю уже двадцать один год. Дома он меня почему-то успокаивает.
Во вторник я приехала к Лиде с сумкой. В сумке было бельё на два дня, зубная щётка и коробочка с перламутровыми пуговицами. Я купила их в галантерее у метро. Круглые, с переливом. Не точно такие, как у мамы, но похожие.
Лида открыла дверь. Увидела сумку и ничего не сказала. Просто отступила в коридор.
– Мама спит.
– Хорошо. Я подожду.
Я прошла на кухню, поставила сумку у стола. Достала коробочку. Положила на столешницу.
– Это что? – спросила Лида.
– Пуговицы. Для маминой кофты. Я перешью ту, коричневую. У меня получится ровнее.
Лида посмотрела на коробочку. Потом на меня. Потом опять на коробочку.
– Рит.
– Что?
– Не перешивай.
Я не поняла.
– Мама трогает ту пуговицу. Каждый день. Гладит. Я думала, ей мешает, что другая. Спросила. Она сказала: нет. Сказала: Лида старалась.
Лида отвернулась к раковине. Открыла воду. Помыла чашку, которая и так была чистая. Закрыла воду.
– Она помнит, что я три раза перешивала. Папу не помнит, а пуговицу помнит.
Я убрала коробочку обратно в сумку.
Мы пили чай. Молча. За окном скрипели те же качели. Лида сидела напротив и грела руки о чашку, хотя на кухне было тепло. Я не спрашивала. Просто сидела рядом.
В субботу приехал Геннадий. Без Оли, без детей. Один. Привёз маме яблоки и книжку с крупным шрифтом. Мама читать уже не могла, но Геннадий этого не знал. Он положил книжку на тумбочку, сел рядом с креслом.
– Мам, это я.
– Гена. Давно не был.
– Давно, мам.
Он сидел с ней два часа. Лида в это время спала. По-настоящему спала, не вполуха, не с телефоном на подушке. Спала.
Вечером Лида вышла из комнаты. Лицо было другое. Не весёлое, нет. Но другое. Как будто что-то отпустило внутри, что она сама не замечала.
Геннадий мыл на кухне яблоки. Лида посмотрела на него и сказала:
– Ген. Извини за таблицу.
Он не обернулся. Продолжал мыть.
– Лид. Не извиняйся. Я бы без неё не приехал.
Он закрыл воду. Положил яблоки на тарелку. Вытер руки о полотенце. Полотенце на кухне у Лиды одно, кухонное, с прожжённым углом. Она его не меняет, потому что мама купила его лет пятнадцать назад, и угол прожёг папа, когда ставил горячую сковородку не туда.
Геннадий повернулся.
– Я буду приезжать по субботам. Деньги переведу завтра. Не по таблице, просто сколько надо, скажи.
Лида кивнула.
Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. Лида маленького роста, Геннадий высокий, широкий, в рабочей куртке, которую не снял. Они стояли рядом, и между ними было яблоко на столешнице, которое Геннадий не донёс до тарелки.
Я зашла в комнату к маме. Она не спала. Сидела в кресле, трогала пуговицу на кофте. Коричневую, чужую, пришитую белой ниткой. Параллельными стежками. Три раза перешитую.
– Мам.
– Ритка.
– Там Гена яблоки привёз.
– Я слышала. Он громко моет. Как отец.
Она улыбнулась. Не мне, не Геннадию. Куда-то мимо, туда, где папа ставит горячую сковородку на полотенце и Лида кричит с порога: «Пап, ну ты что!»
Я села рядом.
Телевизор работал без звука. За стеной Лида и Геннадий говорили о чём-то тихо. Не спорили. Говорили.
Мама перестала трогать пуговицу. Положила левую руку на подлокотник. Правая лежала на колене, неподвижная.
– Рит.
– Да, мам.
– Принеси чаю.
Я встала и пошла на кухню. Чайник был ещё горячий. Я налила маме в ту чашку, из которой она пьёт, с синим ободком, со стёртым рисунком на боку, где когда-то были васильки, а теперь просто голубые пятна.
Отнесла. Мама взяла левой рукой. Отпила. Поставила на тумбочку, рядом с книжкой, которую не сможет прочитать.
Ну, в общем, так.