Артём узнал правду случайно. Он сдавал анализы для спортивной секции — расширенный ДНК-тест, обычная история. Лаборатория вернула результат с пометкой, которую оператор, наверное, не должна была озвучивать вслух: «У вас в геноме выявлены маркеры целевой коррекции. Это было сделано на стадии эмбриона. Обратитесь к генетику».
Артёму было шестнадцать. Он стоял у стойки, держал распечатку и не двигался секунд пятнадцать. Люди заходили, выходили, кто-то спросил, не занята ли очередь. Он не ответил.
Потом вышел на улицу и позвонил маме.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Светлане Игоревне было сорок три. Работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, любила чай с чабрецом, никогда не опаздывала. Артём был её единственным ребёнком. И она им гордилась — тихо, без показухи, но так, что все вокруг всё равно видели.
И было чем гордиться. В тринадцать лет — первое место на городской олимпиаде по математике. В четырнадцать — лауреат конкурса юных пианистов. Память такая, что учителя иногда смотрели с лёгкой растерянностью: параграф с первого прочтения, страница стихов за вечер, даты и формулы — как вбитые гвозди.
— Ты просто способный, — говорила мама.
Но Артём уже несколько лет чувствовал что-то неправильное. Не плохое — именно неправильное. Как будто кто-то выбрал за него персонажа в игре, пока он ещё не родился. И теперь он играет — и неплохо играет, — но персонаж чужой.
Он никому про это не говорил. Думал, что это подростковое. Что пройдёт.
Не прошло.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Светлана взяла трубку после первого гудка.
— Мам. Мне нужно спросить.
— Что случилось? — голос сразу насторожился.
— Мне сделали генетический патч. Ещё когда ты была беременна. Это ты?
Пауза. Долгая. Не та, когда человек не знает. Та, когда знает — и выбирает слова.
— Артём...
— Это ты?
— Да.
Он не закричал. Не заплакал. Это, наверное, удивило её больше всего.
— Хорошо, — сказал он. — Мы поговорим дома.
И отключился.
Потом стоял ещё минуты три на улице, смотрел на машины и думал: что за жизнь такая. Не со злостью — просто так. Бесцветно.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Дома разговор начался поздно — ждали отца. Олег пришёл в восемь, снял куртку, увидел лицо жены и сразу понял: что-то случилось. Но не спросил. Сел у окна, сложил руки на коленях.
Светлана говорила первой.
— Это было шестнадцать лет назад. Я тогда зарабатывала мало, у папы уже начались проблемы со здоровьем, мы снимали квартиру... Брат Костя вышел на клинику. Нелегальную, но — говорил, что надёжную. Что делают хорошо. Что дети потом...
— Мам, — перебил Артём. — Что именно они сделали?
— Скорректировали несколько маркеров. Интеллект, память, музыкальный слух. Это не... это не значит, что ты не настоящий. Это как витамины, только...
— Как патч, — сказал Артём. — Ты поставила мне патч, как ставят на программу. Без разрешения пользователя.
Светлана замолчала.
— Я хотела дать тебе всё, что не смогла бы иначе, — сказала она наконец. — Понимаешь? Я не могла дать тебе нормальную школу, репетиторов, поездки. Я могла дать это.
— Ты могла не делать ничего.
— Артём.
— Ты могла просто родить меня. Обычного.
Олег у окна шевельнулся, но промолчал.
— Ты не понимаешь, как это — смотреть на своего ребёнка и знать, что у него меньше шансов, чем у других, только потому что ты зарабатываешь меньше. Это... — голос у Светланы дрогнул. — Это невыносимо.
— А сейчас мне невыносимо, — спокойно сказал Артём. — Так что мы квиты.
Он встал, взял со стола стакан воды, выпил. Поставил.
— Я пока поживу у бабушки.
И ушёл в свою комнату собирать вещи.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Бабушка — Нина Петровна, мамина мама — жила в десяти минутах пешком. Она открыла дверь, увидела Артёма с сумкой, ничего не спросила. Только сказала: «Ужинал?» — и пошла греть суп.
Артём сидел на кухне и смотрел, как она помешивает кастрюлю.
— Ты знала? — спросил он.
Нина Петровна помолчала.
— Знала, что Светка что-то затевала. Она тогда у Кости пропадала, скрытничала. Я думала — ну, бабы дела, не моё. — Она поставила тарелку перед ним. — Что именно — не знала.
— А если б знала?
— Отговорила бы. — Она села напротив, сложила руки. — Или нет. Не знаю. Она так за тебя боялась, Артём. Это ты уж поверь.
— Я верю, — сказал он. — Но это ничего не меняет.
Нина Петровна кивнула и больше не спорила. Это Артём в ней ценил — умела слушать, не учила жить.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Следующие недели он жил у бабушки, ходил в школу, делал уроки. Внешне — всё как раньше. Внутри — как будто взял паузу перед чем-то важным, только не знал перед чем.
Вопрос, который мучил его, был простым и одновременно таким, что на него не было ответа: кто я без этого?
Не в смысле — плохой или хороший. В смысле — другой. Мог бы он вообще-то не любить математику? Мог бы ненавидеть фортепиано? Мог бы быть двоечником, который рисует комиксы в тетрадке?
Что за вопрос вообще. Он же не знает.
И не узнает уже.
И это злило его больше всего. Не сам факт патча — а эта закрытая дверь. Туда нельзя. Никогда.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Дядя Костя позвонил через три недели. Голос бодрый, как будто всё нормально.
— Артём, ну ты чего. Наслышан уже. Мать переживает.
— Знаю.
— Слушай, ну что за трагедия-то? Результат же есть. Ты пианист, математик. Это твоё, никто не отнимал. Ты сам всего добился.
— С читами, — сказал Артём.
— Что?
— В играх есть читы. Когда включаешь — всё даётся легче. Ты выиграл, но это уже не совсем твоя победа. Понимаешь?
Дядя Костя помолчал.
— Артём, это другое.
— А если бы я хотел быть художником?
— Ну, дети всегда чего-то хотят...
— Дядь Кость. Ты мне только что сказал, что дети не знают, чего хотят. Но при этом ты и мама решили, чего я хочу — ещё до моего рождения. Как это называется?
Пауза.
— Ты умный мальчик, — сказал наконец дядя Костя, немного другим голосом.
— Я знаю, — сказал Артём. — Вы постарались.
И положил трубку.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Заявление он подал через четыре месяца. Семён Аркадьевич — адвокат, которого посоветовала знакомая бабушки — принял его в небольшом кабинете с видом на парк. Пожилой, аккуратный, говорил негромко.
— Вы понимаете, что дело прецедентное? — спросил он.
— Понимаю.
— Законодательство о геномной коррекции у нас молодое. Прямой нормы, которая бы регулировала именно вашу ситуацию, нет. Это будет сложно.
— Мне не нужно выиграть, — сказал Артём. — Мне нужно, чтобы это было зафиксировано. Что это было сделано. Что это незаконно. Что так нельзя делать с людьми без их согласия.
— Даже с детьми?
— Особенно с детьми. Дети вырастают.
Семён Аркадьевич сделал пометку в блокноте.
— Вы хотите посадить мать?
— Нет.
— Хотите денег?
— Нет.
— Тогда — зачем?
Артём посмотрел в окно. За стеклом качались ветки.
— Потому что если никто не скажет, что это предательство — значит, это не предательство. А это предательство. Пусть даже из любви.
Семён Аркадьевич помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Работаем.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Светлана узнала об иске от своего юриста. Приехала к Артёму в тот же день — он сидел у бабушки на кухне, делал задание по физике.
— Артём. Объясни мне.
— Я уже объяснял.
— Ты хочешь меня уничтожить?
— Нет, мам.
— Тогда зачем? — в голосе была не злость. Растерянность. Настоящая, не наигранная. — Я же не враг тебе. Я мама.
— Я знаю.
— Тогда почему?
Он закрыл тетрадь. Повернулся к ней.
— Ты сделала из меня лучшую версию себя. Не меня. Ты решила, кем я должен быть — ещё до того, как я вообще появился. Может, без патча я был бы хуже. Может, лучше. Может, просто другим. Но ты забрала у меня право это узнать. Понимаешь? Не право быть умным — право быть собой.
Светлана смотрела на него.
— Я не думала, что это так важно для тебя, — сказала она тихо.
— Ты не спрашивала.
Она хотела что-то добавить. Не добавила. Встала, взяла сумку. У двери остановилась.
— Я всё равно люблю тебя, Артём.
— Я знаю, мам.
— И ты можешь простить меня когда-нибудь?
Он помолчал.
— Не знаю. Может быть. Но это другой вопрос.
Светлана кивнула и вышла. Артём слышал, как за ней закрылась дверь подъезда. Потом тихо стало совсем.
Нина Петровна появилась из комнаты, поставила перед ним стакан чая. Ничего не сказала.
— Спасибо, — сказал Артём.
— Пей. Остынет.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Генетик — Виктор Семёнович, спокойный мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами — принял Артёма через неделю после той лаборатории. Посмотрел на распечатку, кивнул, отложил.
— Вы первый, кто приходит ко мне с таким запросом, — сказал он. — Обычно родители приходят. Или пары до зачатия.
— А я уже готовый, — сказал Артём.
Виктор Семёнович посмотрел на него внимательно.
— Что именно вас интересует?
— Что именно они сделали. Насколько глубоко. Можно ли это... откатить.
— Откатить нельзя, — сразу сказал генетик. — Это не программа. Это ваши клетки. Каждая. Нельзя выбрать, какие из них вы.
— Я понимаю.
— Что касается глубины — по маркерам вижу три кластера коррекции. Нейронная пластичность, рабочая память, тональное восприятие. — Он перелистнул страницу. — Сделано аккуратно. Хорошая рука была. Жаль, что нелегально.
— Почему жаль?
— Потому что если бы это делалось легально — был бы реестр. Контроль. Вы бы знали с рождения. — Виктор Семёнович снял очки, протёр их. — А так — вот так.
Артём смотрел на него.
— Я не стал другим человеком от того, что узнал?
— Нет. Вы тот же, кто был вчера. Просто знаете больше.
— А это хорошо или плохо?
Генетик помолчал.
— Знать — всегда лучше. Что делать с этим знанием — другой вопрос.
Артём кивнул. Взял распечатку, сложил её пополам.
— Спасибо.
— Артём, — сказал Виктор Семёнович, когда он уже вставал. — То, что вы чувствуете — это не паранойя. Это нормальная реакция на нарушение автономии. Запомните это слово. Пригодится.
— Автономия, — повторил Артём.
— Ваше право быть собой. Его нарушили — из любви, но нарушили. Это имеет значение.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
В школе, конечно, пошли слухи. Сначала смутные — что у Артёма что-то с родителями. Потом кто-то где-то что-то прочитал, и однажды на перемене одноклассник Лёха подошёл и спросил прямо:
— Это правда, что у тебя, типа, геном прокачали?
— Правда.
— Круто, — сказал Лёха. Подумал. — Или нет?
— Сам не знаю.
Лёха почесал затылок.
— Слушай, ну и что теперь? Ты же не стал другим от того, что узнал?
— Не стал.
— Тогда в чём проблема?
Артём посмотрел на него. Лёха смотрел искренне — без иронии, без подвоха. Просто не понимал.
— Проблема в том, что я не знаю, каким бы был без этого, — сказал Артём. — И уже не узнаю.
Лёха помолчал.
— Ну, я тоже не знаю, каким бы был, если б родился в другой семье, — сказал он наконец. — Это что, тоже проблема?
Артём не ответил. Но потом весь день думал об этом.
Нет. Это другое. Или то же самое? Нет, другое. Или...
Что за голова, подумал он. Крутишься как белка.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Классная руководительница Наталья Юрьевна вызвала его к себе в конце марта. Не официально — просто задержала после урока.
— Артём, я слышала, что у тебя сложная ситуация дома.
— Это вы мягко.
— Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. Учусь. Олимпиады не пропускаю.
Наталья Юрьевна смотрела на него поверх очков.
— Я не про олимпиады.
— Я знаю. — Он помолчал. — Я в порядке, Наталья Юрьевна. Правда.
— Ты подал в суд на маму.
— Подал.
— Зачем? — она спросила не осуждающе. По-человечески.
И он подумал, что люди уже задавали ему этот вопрос. Мама. Адвокат. Дядя Костя. Отец. Лёха. Но каждый слышал разный ответ, потому что Артём и сам не был уверен, что один ответ правильный.
— Потому что это важно, — сказал он. — Даже если ничего не изменится — важно, что это было сказано вслух. Официально. Что такое нельзя делать.
— Ты не боишься, что потом пожалеешь?
— Боюсь. Но молчать страшнее.
Наталья Юрьевна кивнула. Встала, подошла к окну.
— Я когда-то сделала похожее, — сказала она неожиданно. — Не про гены, другое. Сказала правду вслух, когда можно было промолчать. Было тяжело потом. Но — не пожалела.
Артём смотрел на неё.
— Помогло?
— Мне — да. Другим — не знаю. — Она повернулась. — Иди, Артём. У тебя физика сейчас.
— Спасибо.
— Не за что пока.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
В школе Лёха не отставал ещё недели две. Спрашивал всякий раз по-новому — как будто думал над этим между разговорами и приходил с новыми аргументами.
— Слушай, — сказал он однажды на перемене, — а вот если бы ты знал с рождения. Ну, типа, тебе бы сказали в пять лет — у тебя патч, ты математик и музыкант. Это было бы лучше?
Артём подумал.
— Наверное.
— Почему? Всё равно же то же самое.
— Потому что я бы знал. Мог бы выбирать, что с этим делать. Принять или бороться.
— А так ты что, будешь бороться?
— Нет. Поздно бороться.
Лёха нахмурился.
— Тогда зачем весь этот суд?
— Затем, что другой Артём — который ещё не родился — мог бы знать заранее. Если это станет незаконным — может, его маме в голову не придёт так делать.
Лёха помолчал.
— Или придёт, — сказал он. — Только тайнее.
— Может. Но хотя бы — незаконно. Это что-то.
Лёха пожал плечами.
— Ну, ты мудрёно думаешь.
— Генетически предрасположен, — сказал Артём.
Лёха засмеялся — и Артём тоже засмеялся. Первый раз за долгое время.
--- оказался тяжёлым — не из-за суда, из-за подготовки к финальной олимпиаде по математике. Задачи были другого уровня, чем раньше, и Артём впервые за долгое время завис над одной из них на три дня.
Это было странно приятно.
Не потому что задача наконец сдалась. А потому что — боролся. По-настоящему. Не щёлкнул с первого взгляда, не выдал ответ, пока другие ещё читают условие. Сидел, злился, переписывал, вставал в час ночи, чтобы попробовать ещё раз.
Вот это точно моё, подумал он. Злость на задачу — это точно моё.
И непонятно было, смешно это или грустно.
Задачу он решил. На олимпиаду поехал. Занял второе место — впервые не первое.
Расстроился. Потом подумал и решил, что, может, это даже хорошо. Неизвестно, что бы он чувствовал, если б снова взял первое.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Мама позвонила в начале мая. Голос был другим — не виноватым, просто тихим.
— Артём, можно я скажу кое-что? Без спора.
— Говори.
— Я не прошу тебя отозвать заявление. Это твоё право. Я только хочу, чтобы ты знал... — она остановилась. — Я знаю, что сделала что-то, что тебе не принадлежит. Это твоя жизнь. Я не имела права. Я сейчас это понимаю, и... мне очень жаль.
Артём молчал.
— Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Это всё. Больше ничего не прошу.
— Мам, — сказал он, — я не собираюсь тебя ненавидеть. Я не умею так. Но то, что было сделано — это предательство. Даже если из любви. Ты меня подменила. Не злобно, не специально — но подменила.
Светлана не ответила.
— И суд — это не про тебя, — продолжал Артём. — Это про принцип. Что такого нельзя делать ни с кем. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала она тихо.
— Вот и хорошо.
Пауза была долгой.
— Борщ ещё раз привезти? — спросила Светлана.
И в этом вопросе было столько всего — и извинение, и страх отказа, и надежда, и усталость, — что Артём помолчал, а потом сказал:
— Привози.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Олег — отец — позвонил через месяц после подачи заявления. Они с Артёмом почти не разговаривали с той ночи на кухне — Олег был из тех, кто молчит, когда не знает что сказать. А не знал он часто.
— Артём.
— Привет, пап.
— Как ты?
— Нормально.
Пауза.
— Я тогда не знал, — сказал Олег. — Про патч. Она мне не говорила.
— Я понял.
— Я злюсь на неё. Но это... это тоже сложно. Понимаешь? Она же не от злобы. Она думала...
— Я знаю, пап. Мне от этого не легче, но я знаю.
— Ты не можешь её простить?
— Я не хочу это обсуждать по телефону.
— Хорошо, — сказал Олег. Помолчал ещё. — Ты заходи. Поужинай хоть раз по-человечески.
— Зайду, — пообещал Артём.
Зашёл через неделю. Светланы дома не было — специально или нет, он не спросил. Поел, поговорил с отцом о футболе и о ближайших олимпиадах. Всё было немного как раньше, но с трещиной посередине, о которой оба молчали.
На прощание отец сказал:
— Я горжусь тобой. Каким бы ты ни был.
Артём кивнул и ушёл.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Фортепиано он не бросил. Честно попробовал — перестал на месяц, смотрел, как себя чувствует. Скучал. По-настоящему, без всяких «должен». Скучал по клавишам, по тому ощущению, когда сложный пассаж наконец выходит чисто.
Это его немного успокоило.
Значит, хотя бы это — его. Или нет? Или хочет он именно потому, что в него это вложили?
Да ну, хватит, сказал он себе однажды и сел играть. Дворжак, соната. Бабушка из комнаты слушала, не мешала.
Может, вопрос не в том, откуда это пришло. Может, вопрос в том — что с этим делать.
А может, нет.
Он не знал. Но играть продолжал.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
В апреле про Артёма написали в интернете. Небольшая заметка — «Школьник из N подал в суд на мать за геномную коррекцию». Лёха прислал ссылку с одним словом: «Ты?»
«Я», — ответил Артём.
Комментарии он не читал. Ну, прочитал несколько — и хватило. Одни писали «молодец, правильно», другие — «мать не уважает, позор». Кто-то спрашивал, не хочет ли он продать права на историю. Кто-то — правда ли, что таких детей становится всё больше и скоро они захватят все олимпиады.
Где только таких берут, подумал он и закрыл вкладку.
Бабушка Нина Петровна тему обходила аккуратно — только один раз спросила, не надоело ли ему всё это.
— Надоело, — честно сказал Артём. — Но надо.
— Ну раз надо, — сказала она и поставила перед ним тарелку.
В конце апреля в школе был концерт — весенний, без особого повода. Артём играл Шопена, ноктюрн фа минор. Вышел, сел, начал.
Зал был небольшой, половина занята родителями с телефонами. Наталья Юрьевна сидела в первом ряду.
Он не думал во время игры ни о патче, ни о суде, ни о маме. Думал только о том, что третий такт надо чуть медленнее, а в конце не торопиться. Это было хорошо — просто не думать ни о чём, кроме музыки.
Когда закончил, в зале несколько секунд было тихо. Потом захлопали.
Светлана сидела в последнем ряду. Он увидел её только когда кланялся. Она тоже хлопала — не демонстративно, не напоказ. Просто хлопала, и всё.
Он кивнул ей. Она кивнула в ответ.
После концерта они не разговаривали — она ушла раньше, чем он вышел из-за кулис. Но она пришла. И он это заметил.
--- Артём не спал до двух ночи. Не от страха — просто мысли не останавливались.
Он лежал и думал: а если судья спросит, чего он добивается? Семён Аркадьевич объяснял — юридически, про нарушение закона, про отсутствие согласия, про прецедент. Но это юридически. А по-человечески?
Чего ты хочешь, Артём?
Хочет, чтобы мама поняла? Уже поняла, кажется. Хочет денег? Нет. Хочет, чтобы её посадили? Нет — это вообще смешно. Нет.
А хочет ли он, чтобы всё было иначе? Чтобы не было патча, чтобы он родился «обычным» — каким бы это «обычным» ни оказалось?
Вот тут он завис.
Потому что честно — не знает. Может, был бы счастливее. Может, наоборот. Может, сидел бы в другом городе и делал что-то совсем другое. А может — то же самое, просто чуть медленнее и чуть с большим трудом.
Что за вопрос такой. На него нет ответа.
Но одно он знал точно: право задать этот вопрос — украли. Право выбрать — украли. Право ошибиться на своих условиях — тоже.
Вот этого он хочет назад. Хотя назад уже нельзя.
Около трёх встал, выпил воды, сел за фортепиано — не играть, просто положил руки на клавиши. Посидел так в темноте. Потом лёг и заснул.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
В зале суда было человек двадцать. Несколько с блокнотами, кто-то с камерой, адвокаты с обеих сторон. Светлана сидела на другом конце — тёмно-синее пальто, волосы убраны. Она не смотрела на Артёма. Или смотрела, но он не ловил.
Олег сидел сзади неё. Пришёл — это Артём заметил.
Судья — женщина лет пятидесяти, очки на цепочке — зачитала материалы ровным голосом. Потом посмотрела на Артёма.
— Вы настаиваете на рассмотрении?
— Да.
— Понимаете, что последствия для ответчика могут быть серьёзными?
— Я не прошу уголовного преследования. Я прошу зафиксировать факт и дать оценку.
Судья смотрела на него чуть дольше, чем нужно для протокола.
— Хорошо. Продолжаем.
После заседания — предварительного, следующее через месяц — Артём вышел и сел на скамейку у входа. Было прохладно.
Через несколько минут рядом села Светлана.
Они молчали долго. Мимо ходили люди.
— Я не прошу остановить это, — сказала мама наконец. — Просто хочу, чтобы ты знал: если бы могла вернуться — не делала бы. Не потому что тебе с этим плохо. А потому что это было не моё решение.
— Слышу, мам.
— Всё.
Она встала.
— Мам, — сказал он. Она остановилась. — Семья — она всё равно семья. Это не пропало.
Светлана стояла к нему спиной. Плечи опустились чуть-чуть — не от усталости, от чего-то другого.
— Хорошо, — сказала она. И ушла.
Подошёл Олег, постоял рядом молча.
— Пойдём поедим чего-нибудь, — сказал он.
— Пойдём.
Они зашли в кафе в двух кварталах от суда — обычное, с пластиковыми стульями и борщом в меню. Сели, заказали. Отец взял котлету, Артём — суп.
Ели молча. Потом Олег сказал:
— Знаешь, я на маму злился долго. Что не сказала. Что одна решила.
— Я знаю, пап.
— А потом понял, что... она боялась. Не тебя, не будущего — именно что недостаточно для тебя. Понимаешь? Это другой страх. Женский, наверное.
— Или просто человеческий.
Олег посмотрел на него.
— Ты её простил?
— Нет. Ещё нет. Но я не злюсь уже.
— Это другое?
— Другое.
Отец кивнул и вернулся к котлете. Помолчали ещё.
— Я горжусь тобой, — сказал Олег, не поднимая глаз от тарелки. — Каким бы ты ни был. С патчем, без. Это ты. Я вижу.
Артём не ответил сразу. Смотрел на суп.
— Спасибо, пап.
— Ешь давай. Остынет.
━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━─━━─━─━─━─━─━─━
Светлана пишет каждое воскресенье. Короткие сообщения. «Как дела». «Бабушка говорит, что ты не завтракаешь». «У нас снег выпал, ты видел?». «Сварила борщ, можно привезти?»
Он отвечает не всегда. Иногда молчит два-три дня, потом пишет что-нибудь короткое: «Нормально». «Видел». «Давай».
Борщ взял один раз. Съел. Ничего не сказал — но контейнер вернул чистым.
Судебное заседание назначено на июнь.
Артём не знает, чем кончится. Семён Аркадьевич говорит — по-разному может. Возможно, дело переквалифицируют, возможно, прекратят за истечением срока давности, возможно — создадут прецедент. Последнее маловероятно, но Артём думает именно об этом.
Если кто-то после него окажется в похожей ситуации — пусть будет хоть что-то, на что можно сослаться. Пусть будет написано: это сделали. И это — неправильно.
Про прощение его тоже спрашивали — и Лёха, и бабушка, и адвокат между делом. Он всякий раз думал: не знаю. И это был честный ответ.
Потому что простить — значит что? Сказать «всё хорошо»? Но всё не совсем хорошо. Значит «я не злюсь»? Но злость уже прошла сама — не он её отпустил, она просто ушла куда-то, как проходит температура.
А может, простить — это просто продолжать. Отвечать на сообщения. Возвращать контейнеры.
Он думал об этом ещё и вот о чём: а если бы мама узнала о патче не от него, а сама — стала бы рассказывать? Или молчала бы до последнего? Наверное, молчала бы. Не из злого умысла — из страха. Что он уйдёт. Что разрушится то, что есть.
И вот что получается: она боялась потерять семью, и поэтому скрывала то, из-за чего семья могла разрушиться. Такой круг. Артём думал об этом долго и не мог решить — это трусость или любовь. Наверное, и то, и другое. Наверное, это вообще часто одно и то же.
Но всё равно — нельзя. Нельзя так. Нельзя решать за другого, кем ему быть.
Он не знал, как с этим жить. Но жил.
Семья у них пока есть. Неловкая, со скрипом, с паузами в телефонных разговорах. Но есть.
Что с ней будет дальше — никто не знает.
Артём в воскресенье написал маме: «Борщ был хороший».
Она ответила через две минуты: «Я знаю».
В мае он начал вести что-то вроде заметок. Не дневник — просто мысли, которые приходили и хотели куда-то деться. Писал в телефоне, в заметках, без заголовков.
«Странно: я злился на маму за то, что она решила за меня, кем мне быть. А сам сейчас решаю — простить или нет, продолжать суд или нет, разговаривать или нет. Это тоже выбор. Мой. Может, это и есть то, что она у меня взяла — и что я сейчас возвращаю себе сам. По одному выбору за раз».
Он перечитал это потом и не был уверен, что правда так думает. Но оставил. Пусть будет. Не потому что всё хорошо. А потому что — есть борщ. Есть воскресенье. Есть мама, которая отвечает через две минуты.
Этого пока достаточно.
- Если вам понравилась история, пожалуйста, сделайте пожертвование, кнопка для пожертвований находится ниже. Это мотивирует меня писать больше интересных историй в будущем.
https://dzen.ru/id/69d484202b46ec470e4e3593?donate=true