Андрей проснулся от собачьего лая. Не злого, а такого, как лают на пустоту, когда темно и тревожно, а во дворе скребется ветер. За окном на крыше соседней пятиэтажки протяжно, с надрывом, скрипел ржавый флюгер. Скрип этот был как будильник. Сначала раздражает, потом становится частью тела. Без него уже не проснешься. Декабрь. Ростов. Шесть утра.
Он полежал пару секунд, глядя в потолок пристройки. Пятно сырости расползалось от угла к середине, как карта каких-то чужих земель. Снились ли ему сны? Нет. Нет. У него сны давно перестали заводиться. Как старый мотоцикл: дернешь кикстартер, а там пусто. Сел на топчане, спустил ноги на холодный пол. Под досками тянуло сыростью, будто весь двор стоял на воде. Воду он держал в тазике с вечера на случай, если снова отключат. И снова отключили. Батареи были ледяными, а трубы молчали.
Умылся этой водой, будто провел по лицу стеклом. Кожа сразу стянулась, в висках застучала. Рубаха, подрясник. В углу складной стул, на нем аккуратно лежал пояс, чтобы не искать в темноте. Крест он держал на гвоздике возле иконы. Тяжелый, медный, старый, с выбоинами и замятой перекладиной. Он не любил его, как не любит вещь, которая слишком много о тебе знает. Но носил. И каждый раз пальцы сами находили знакомую вмятину, будто проверяли, на месте ли. Запах ладана из храма тянулся и сюда, в пристройку, тонкой струйкой. Смешивался с сырым деревом, с холодным железом печки-буржуйки, которую он не топил. Не было чем.
Он вышел во двор. В темноте белели сугробы, но на них сразу же ложилась рыжая городская грязь. Ворота скрипнули. Где-то за гаражами кто-то кашлял. Коротко. Зло. Как будто стыдился собственного кашля. Андрей на секунду остановился, прислушался. Пусто. Только флюгер и собаки. Храм встретил сыростью, тем, как пахнут ненамоленные помещения. Влажная штукатурка, старая древесина и поверх — ладан, который въедается в одежду так же упрямо, как запах табака.
Андрей зажег лампады. Огонь дрожал, будто не хотел держаться. Расставил свечи. Проверил, чтобы на аналое было чисто, чтобы платок лежал ровно. Утреннюю службу он служил один. Голос звучал в пустоте иначе, как будто говорил не ему, а стенам. И стены отвечали тишиной. Где-то сверху, под куполом, раз в несколько минут срывалась капля, падала на каменный пол и шлепком ставила точку. Прихожан не было. Район считался неблагополучным. Сюда ездили разве что по ошибке или по большой беде. А попа местные побаивались. Не из-за Бога, Богом здесь почти не прикрывались, а из-за Него самого.
Слухи ходили разные: что сидел, что кого-то зарезал, что крыша у него не оттуда. И самое главное — что он в подвале держит наркоманов, лечит их голодом и молитвой. Для одних святой, для других — идиот, который лезет не в свое дело. Служба кончилась. Андрей погасил часть свечей, оставил одну гореть у Николая Угодника, постоял секунду, не молился. Просто стоял. Собирал себя, как собирают рассыпанные по полу гвозди.
Потом пошел к люку в подвал. Лестница была крутая, ступени слизанные, на стенах плесень. В подвале пахло телами, картошкой, сырой одеждой и чем-то кислым, что не вымывается ни водой, ни хлоркой. На матрасах, разложенных вдоль стены, лежали четверо. Не спали, лежали с открытыми глазами, уткнувшись в потолок. Так лежат люди, которым нечем заняться. Старшему — 23 по паспорту, по лицу — все 30. Младшему — 17, а щеки уже впали, как у старика. Серого Андрей узнавал по рукам. Пальцы дергались, будто под кожей бегали мыши.
— Подъем! — сказал он без злости и без ласки.
Парни поднялись молча. Сначала медленно, потом быстрее. Будто боялись, что если останутся лежать, их снова затянет. Серый пытался спрятать дрожь, но в подвале нечего прятать. Здесь все видно.
— Есть будете? — Андрей кивнул в сторону мешка с картошкой и кастрюли.
— Не, батя, — ответил старший Митя, не глядя. Голос хриплый. — Спасибо. Потом. Батя.
Они так его звали почти сразу. Не потому, что он их отец, а потому, что больше никто не разговаривал с ними так, как с людьми.
Ему было 30. Он был моложе многих «батей» из районных церквей, но усталость сидела в нем старше возраста. Никакого официального сана у него не было. Епархия тянула документы уже второй год. То справка не та, то надо подождать, то не время. Официально он был вроде как церковный работник при храме. Помощник, сторож, кто угодно, только не священник. А на деле крестил, отпевал, исповедовал, делал то, что должен. Или то, что не мог не делать. Андрей сам не всегда различал.
Вышел во двор. Двое рабочих уже возились у трапезной. Гастарбайтеры из Средней Азии. Один стоял на лестнице, держал кусок рубероида, второй снизу подавал гвозди. Они здоровались коротко, уважительно.
— Салам, Андреяка!
Андрей кивал. Деньги у него были редко, но он всегда находил чем расплатиться. Едой, сигаретами, старой курткой, инструментом. Он достал пачку «Явы», закурил. Дым был тяжелый, пах горечью и бумажной пылью. Легкие обожгло. Он затянулся еще раз. Не потому, что хотелось, а потому, что так проще думать. Мысли укладываются в ритм дыма.
Гараж стоял в дальнем углу двора. Перекошенные ворота, свежий блестящий замок, новый, хороший, не храмовый. Андрей отпер, распахнул створки. В полумраке стоял Mercedes W140, черный, тяжелый, как чугунная плита. В городе его называли «кабаном». Машина была не из этого двора, не из этих грязных сугробов. Она смотрелась так, будто сюда припарковали чужую жизнь.
Год назад ее отдал умирающий коммерсант Волынский. Приехал сам, уже желтый, с проваленными глазами. Сел на лавку в храме и сказал почти шепотом: «Мне бы поговорить». Андрей тогда еще не носил подрясник постоянно. Был в куртке, в сапогах и по виду больше походил на охранника. Волынский все равно назвал его «отец». Людям так проще. Если перед ними церковь, то кто-то должен быть отцом.
Он исповедовался час. Плакал так, что у него изо рта текла слюна, а он не замечал. Говорил про деньги, про кровь, про женщин, про то, что заказал пару пацанов, а потом узнал, что один — соседский. Андрей слушал, не перебивая. И вдруг поймал себя на мысли, что он не судья и не спасатель. Он просто единственный, кто сейчас здесь и не отворачивается. В конце Волынский положил ключи на аналой.
— Возьми. Мне уже не надо. — И добавил, будто оправдываясь: — На храм. На крышу. На мальчишек. Куда хочешь.
Андрей взял. Продавать не мог. Даже не потому, что обещал Волынскому молиться. Просто казалось: продашь — и это раскаяние станет товаром. А он на это не подписывался. Мерс стоял как памятник чужому страху. Он завел двигатель. Тот прогрелся глухим рокотом, будто проснулся зверь. Андрей сел за руль. Внутри пахло кожей, старым освежителем воздуха и антифризом. Пальцы легли на руль уверенно. Он водить умел. Раньше водил не такие машины. Но руль — везде руль. Поехал в город закупать продукты для подвала и стройматериалы.
Дороги были серые, в колее — каша из грязи и снега. Маршрутки ныряли между рядами, как тараканы. На остановках люди стояли, прижав подбородки к воротникам. У кого-то белел пар изо рта, у кого-то — сигарета. На рынке его знали. Торговки крестились, когда он проходил. Не потому, что верили. Просто на автомате. На всякий случай. Мужики отводили глаза. Однажды кто-то попытался обсчитать. Андрей молча взял барыгу за запястье и сжал, не ломая, просто показывая силу. Тот взвыл даже не от боли, а от унижения. С тех пор цены для него были честные.
Он брал картошку мешками, хлеб, крупу, масло. Попросил костей на суп, ему дали без вопросов. Куда-то в пакет положили два яблока, для батюшки, и он не стал спорить. У ларька со стройматериалами выбрал гвозди, рубероид, пару досок. Нагрузил багажник так, что зад присел. Вернулся к обеду. У ворот храма стояли двое. Кожаные куртки, спортивные штаны, кроссовки. Лица такие, будто им всегда должны. Один жевал жвачку, второй ковырял в зубах спичкой.
Андрей заглушил мотор, вышел. От холода сразу защипало уши, а от злости внутри стало тепло. Неприятно тепло.
— Чего надо? — спросил он негромко.
Тот, что со жвачкой, сплюнул в сторону.
— От Беса передать!
Андрей поднял бровь.
— Передавай.
— Говорит, чтоб ты... — пацан как будто искал слова. — Чтоб ты бизнес не портил. Пацанов с района типа переманиваешь, торговлю срываешь. Не по понятиям это.
Андрей усмехнулся. Смешно было не от их слов, а от самой сцены. Двое в кроссовках учат его понятиям возле храма, который стоит на соплях. Он достал из багажника пакет с картошкой, поставил на землю.
— Скажи Бесу, пусть сам придет. Поговорим. Не через вас.
Второй со спичкой шагнул ближе. Слишком близко. Как делают те, кто привык, что люди пятятся.
— Слышь, поп, ты очумел? Нормально разговаривай!
Андрей посмотрел на него, прямо в зрачки. В зрачках у пацана было пусто и чуть-чуть страха. Того, который появляется, когда тебя вдруг перестают бояться.
— Проваливай отсюда, — сказал Андрей тихо. — Оба.
— Да ты...
Андрей сделал шаг, потом еще один, не ускоряясь. Как человек, который не догоняет, просто идет туда, куда решил. Гонцы попятились. Сначала дерзко, потом уже быстро. У калитки тот, что с жвачкой, обернулся и крикнул:
— Сам напросился, батя! Слышишь, сам!
Андрей поднял пакет, занес в подвал. Пацаны уже чистили картошку. Ножи шкрябли по кожуре, шкурки падали в миску. Серый делал это медленно, будто пальцы не слушались.
— Кто был? — спросил Митя, не поднимая головы.
— Прохожие, — ответил Андрей. Потом добавил: — Не лезьте наверх, если шум будет. Сидите тут. Поняли?
Митя кивнул. В глазах мелькнуло.
— Поняли-то, поняли. Только ты сам-то как?
Вечером он служил вечерню. Пришла одна бабка, Нина Семеновна. Маленькая, в платке, пахла мокрой шерстью и аптекой. Ставила свечи за здравие сына-алкаша, которого уже лет десять никто трезвым не видел. Она всегда шептала одно и то же, будто заученную молитву не Богу, а стенам. Андрей отпустил ее с миром, закрыл храм на ключ. Во дворе темнело быстро. Слышно было, как далеко на проспекте визжат тормоза, как лает собака у гаражей, как кто-то ругается в подъезде.
В пристройке он налил себе чай, черный, крепкий, с привкусом железа из старого чайника. Сел у стола, где лежали бумаги, какой-то церковный календарь и стопка писем: просьбы, жалобы, «помогите». Он смотрел на эту стопку и думал о Бесе. Бес. Ибрагим Асланов, бывший боксер, ныне авторитет. Держал точки с героином от вокзала до Нахичевани. Его знали все. Кто-то боялся, кто-то работал на него, кто-то делал вид, что не знает. Андрей видел Ибрагима пару раз издалека, не на стрелках, а на рынке, у ларьков, где жизнь ходит рядом с торговлей. У Беса были мягкие движения и глаза, которые не моргали лишний раз.
Пацанов Андрей забирал именно оттуда, с подворотен, где торчки сидели со стекленевшими глазами и губами, синими от холода и порошка. Кого-то приводили сами: «Батя, забери, он помирает». Кого-то он вытаскивал силой, под мат и плевки. И каждый раз слышал в спину одно и то же: «Ты не жил, поп, ты не понимаешь». Он понимал. Просто делал, что мог. Бес терял прибыль. Логично. Сначала он закроет глаза, потом начнет давить. Сегодня прислал гонцов, завтра пошлет тех, кто уже не разговаривает. Андрей поймал себя на мысли: «А если бы я сдал назад?» Если бы делал, как все: служба, свечки, крестины по воскресеньям, а ночью спать. Мысль была быстрой, как вспышка, и такой же неприятной. Он ее задавил. Не потому, что был герой, просто ему было тошно жить иначе. И он это знал.
Лег спать поздно. В темноте пристройки слышно было, как под окном капает вода, откуда-то с крыши. Кап, кап, как счетчик времени. Сны не пришли.
***
Левша выбил дверь ногой. Квартира на первом этаже, панельная хрущевка. В подъезде воняло кошачьей мочой и кислой капустой. На лестничной клетке горела одна лампочка, желтая, слабая, как умирающая. Внутри квартиры завизжала женщина. Мужик вскочил с дивана, полуголый, пьяный, с глазами, которые еще не успели понять, что происходит.
— Ты кто?
Левша молча подошел и ударил в солнечное сплетение. Без замаха, коротко, как забивают гвоздь. Мужик сложился и осел на пол, хрипел, пытался вдохнуть. Женщина забилась в угол, прижав к груди какой-то халат. Левша посмотрел на нее.
— Выйди, — сказал спокойно.
Она дернулась, будто хотела что-то сказать, но увидела его глаза и выскочила в коридор. Дверь хлопнула. Снаружи топот босых ног, затем тишина. Левша присел перед должником, достал из кармана фотографию, помятую, со сгибом. На снимке мужик стоял с девочкой лет восьми, школьная линейка, букет, белые банты. Девочка улыбалась, мужик — нет. Он там был как предмет.
— Дочка? — спросил Левша, как будто между делом. — Симпатичная.
Мужик побелел. Не от удара, а от этой фотографии. Потому что удар — это понятно, а фотография — нет.
— Не, не надо. Я отдам. Все отдам, братан, слышишь?
— До пятницы, — сказал Левша. — Пятьдесят кусков. Не отдашь? Девочку отвезу в подвал на Текучева. Ты знаешь, что там с детьми делают. Не надо мне рассказывать, что ты не знаешь.
— Я... я понял. — Мужик сглотнул, рот трясся. — Клянусь.
Клятвы в таких квартирах пахнут дешевым алкоголем. Левша не слушал, он просто фиксировал. Пятница, сумма, страх. Поднялся, вытер костяшки об диванную обивку, будто это что-то очищало. Вышел. На лестнице женщина стояла, прижавшись к стене. В глазах — ненависть и просьба одновременно. Она хотела, чтобы он исчез, и хотела, чтобы он не тронул ребенка. Он прошел мимо. Работа. Рутина.
Левша занимался этим три года. До этого были другие дела, более грязные, где не оставляли свидетелей. Но он поднялся. Теперь его звали на заказы, где платили и где важнее было молчание. Настоящее имя — Антон. Фамилия у него была, но в голове она долго не держалась. В детдоме фамилии были как бирки на табуретках. Сегодня твоя, завтра чужая. Потом, уже взрослым, ему вернули бумагу, сказали: «Вот ты кто». Он прочитал и почувствовал ничего. Только позже фамилия начала цепляться за жизнь, как грязь к ботинку. Левша — потому что левой стрелял лучше, чем правой. Удобно. Прицел не мешает, рука не дергается. И прозвище прилипло. Короткое, понятное.
Антон сел в «девятку», завел. Салон пах бензином и дешевыми елочками. Поехал через город. Ростов в декабре был серым, грязным. Снег не лежал, таял, сразу превращался в кашу под колесами. Светофоры моргали в разнобой, будто город сам не понимал, кому разрешить ехать. На углах стояли менты, в дубленках, с красными носами, и брали деньги с маршруток так же лениво, как берут сдачу в магазине.
Встреча была назначена в ресторане «Жемчужина». Антон называл такие места «понторесками». Там все блестит так, чтобы компенсировать отсутствие вкуса. Золото, бархат, зеркала, официантки в декольте, музыка, которая давит на уши. За столиками сидели люди в малиновых пиджаках, при цепях, при мобильниках размером с кирпич. Они смеялись громко и смотрели по сторонам так, будто это их территория.
Беса Антон знал мельком. Работал на него пару раз, но не напрямую. Бес держал стрелки с Жорой Сухумским, вором в законе, который любил делать вид, что он не при делах, хотя был при всех. Жора иногда заказывал Антону работу, и Антон делал. Не задавал вопросов. Бес сидел в углу зала. Рядом два охранника, качки в растянутых водолазках, с лицами людей, которые не умеют смеяться, но умеют ломать. На столе коньяк «Арарат», нарезка, пепельница, полная окурков. В воздухе висел дым и духи официанток.
— Садись, Левша, — сказал Бес, не поднимаясь.
Антон сел, не улыбался. Налил себе коньяк, выпил без закуски. Горло обожгло, но приятно, как ожог, который напоминает: «ты живой». Бес смотрел сквозь дым сигареты, будто проверял его на трещины.
— Работа есть, — сказал Бес. — Простая. Пятнадцать тысяч зеленых.
Антон кивнул, не показывая интереса. Сумма была неплохая, но и не такая, чтобы рисковать лишний раз.
— Слушаю.
Бес достал из внутреннего кармана конверт, плотный, белый, как из бухгалтерии, и бросил на стол.
— Там фото, адрес. Поп один заелся. Мешает бизнесу, надо убрать. Тихо, без шума. Сделай как бытовуху. Или как ограбление. Ментам до лампочки будет, район такой.
Антон взял конверт, но не открыл. Он давно привык: чем меньше смотришь на лица, тем легче спишь. А он и так не спал нормально.
— Поп? — переспросил он. Не потому, что не понял, а потому, что в этом слове было что-то лишнее.
Попов обычно не трогали, не из уважения, а из осторожности. С попами любят фотографироваться, попов любят вспоминать на похоронах, и вокруг них всегда кто-то ходит.
— Батя такой молодой! — уточнил Бес и поморщился. — Пацанов моих переманивает. Наркоманов лечит у себя в подвале. У меня точки горят из-за него. Клиентов нет, сидят у него, суп жрут и молятся. Ха!
— Почему сам не решишь? — спросил Антон. Вопрос звучал нейтрально, но он хотел услышать ответ. Слишком уж аккуратно Бес это упаковал.
Бес усмехнулся, показал зубы — ровные, хорошие, не бандитские.
— У него крыша есть, — сказал он и сделал паузу, будто выбирал, насколько честно говорить. — Не ментовская. Там серьезно. Если я своих пацанов пошлю, потом разборки будут. Мне это не надо. А ты — человек со стороны. Никто не свяжет. Чисто.
Антон перевел взгляд на охранников. Те смотрели ровно, без эмоций. «Значит, крыша правда есть. Или Бес очень хочет, чтобы все думали, что она есть». Антон кивнул. Убить попа было странно, но не страшно. Он убивал всяких. Коммерсов, ментов, братков. Даже женщину один раз. Не любил вспоминать, но вспоминалось само, когда ночью в квартире становилось слишком тихо.
— Аванс? — спросил он.
Бес кивнул охраннику. Тот положил на стол пачку долларов, новые купюры, хрустящие.
— Половина. Вторую получишь, когда дело сделаешь.
Антон взял деньги, сунул во внутренний карман, встал.
— До связи!
— Левша! — окликнул Бес, когда он уже сделал шаг. — Сделай красиво, без клоунады, и чтоб не вышло, как у тебя в прошлом месяце!
Антон не обернулся. Он понял намек. Бес знал больше, чем должен. Значит, играть с ним нельзя. Вышел на улицу. Сел в машину. Открыл конверт. Фотография. Мужчина лет тридцати. Черная ряса, короткая борода, взгляд тяжелый. Стоит на фоне полуразрушенного храма, будто это не храм, а блокпост. Антон вгляделся и почувствовал, как внутри что-то дернулось. Коротко, неприятно. Лицо казалось знакомым. Не «где-то видел», а «как будто это». Он моргнул, словно мог стряхнуть ощущение. Адрес — улица Даватора, Свято-Никольский храм. Антон завел машину и поехал на разведку, не думая. Когда начинаешь думать, начинаешь сомневаться. Сомнения для его работы хуже похмелья. Руки становятся чужими.
Храм был на окраине. Район серый, как сказал бы кто угодно, кроме чиновника. Панельки, гаражи, пустыри, собаки, которые живут стаями и греются возле теплотрасс. Асфальт местами был провален, в лужах отражались серые окна. Антон припарковался в двухстах метрах у обшарпанного киоска с надписью «Шаурма», который не работал. Взял бинокль, старый, армейский, с потертым корпусом. Сидел в машине и наблюдал. Первый день он просто присматривался. Сколько людей ходит, какие привычки у попа, есть ли охрана. Никакой охраны. Только сам поп.
Рано утром он выходил во двор, курил, потом исчезал в храме. Днем таскал доски, чинил забор, разговаривал с рабочими. Делал все руками, без суеты, но быстро. Сильный. Движения резкие, уверенные. Не похож на святошу с картинок. Антон ловил детали. Профессионально, без романтики. В какое время поп остается один? Где свет в окнах? Где можно подойти, не попав на глаза? Сколько дверей? Сколько замков? Как ходят соседи? Вечером к храму подходили люди. Бомжи, наркоманы, женщины с опухшими лицами. Кто-то просил, кто-то ругался, кто-то плакал. Поп впускал их. Иногда выводил на улицу тех, кто начинал буянить. Силой. Антон однажды видел, как поп вышвырнул пьяного мужика одной рукой. Не театрально, а буднично, как выбрасывают мусор.
На второй день Антон заметил: на территорию пару раз заезжала темная «Волга» и стояла минут десять. Из нее никто не выходил. Потом уехала. Номера он не разглядел, но отметил: кто-то наблюдает. Не только он. Значит, Бес был прав. Вокруг попа есть чужой интерес. Вопрос — чей? Третий день он наблюдал дольше. Холод пробирал даже в машине. Стекла запотевали, Антон протирал их рукавом. В какой-то момент ему показалось, что поп вглядывается в сторону его «девятки», хотя расстояние и так было большим. Антон откинулся на сиденье, чуть сполз, чтобы не светить лицом. Под вечер он понял — долго тянуть нельзя. Либо делать работу, либо выходить из игры. А выйти из игры с деньгами Беса — это все равно, что подписать себе приговор, только с отсрочкой.
На четвертый день Антон решил подойти ближе. Вооружился: ТТ под курткой, нож в сапоге. По привычке проверил магазин, передернул затвор, поставил на предохранитель. От железа пальцы чуть онемели. Он всегда чувствовал металл. Холодный, честный. Зашел во двор храма, будто случайно. Снег под ногами хрустел грязно. Возле трапезной работяги курили. Смотрели на него настороженно. Поп стоял у гаража. Тоже курил. Дым поднимался прямо вверх. Ветра почти не было. Их взгляды встретились.
Антон сначала не понял, что произошло. Мир не остановился, нет. Просто на секунду все стало слишком ясным, как будто кто-то поднес лампу близко к лицу. Лицо попа было его. Точная копия. Те же скулы. Та же линия челюсти. Даже шрам над бровью. Слева. Антон когда-то получил этот шрам в детдоме, когда разбил стекло и полез обратно за мячом. Он помнил кровь и воспитательницу, которая орала: «Балбес!».
Поп тоже замер. Сигарета выпала из пальцев и потухла в снегу. Он смотрел на Антона так, будто видел призрак. Но призрак был живой и ходил по его двору. Антон развернулся и быстро вышел за ворота. Не бегом! Бегом бегают виноватые. Но шаг был быстрый, прямой.
Сел в машину. Завел. Поехал прочь, не выбирая дороги. Свернул на первый попавшийся проспект, потом на второй. В ушах гудело. Руки на руле были сухие. И это пугало сильнее, чем пот. Тело еще не решило, бояться ему или злиться. Вечером сидел дома. Однушка на Западном. На кухне: стол, два стула, батарея, которая еле грела. В комнате диван, телевизор, на подоконнике пустые пачки сигарет. Он налил водку в граненый стакан, выпил, потом еще. Курил, глядя в стену. Лицо попа стояло перед глазами. Не как брат, а как он сам в зеркале, только с бородой и чужой одеждой.
«Брат». У Антона был брат. Он помнил это не как факт, а как ощущение. Рядом в кровати в детдоме лежит маленький теплый комок, который дышит. Иногда этот комок плакал по ночам, и Антон тогда шептал: «Тихо, тихо», хотя сам был ребенком и не знал, от чего должно стать «тихо». Потом их разлучили. Антон попал в одну группу, брата увезли, куда — не сказали. В детдоме не объясняют, там просто однажды вместо знакомого лица — пустая кровать. И все. Антон помнил запах хлорки и мокрой одежды. Помнил, как зимой ноги мерзнут даже под одеялом. Помнил, как воспитательница вечно орала, а потом вдруг гладила по голове, и от этого хотелось блевать. Имя брата он не помнил, только то, что они были одинаковые. Так говорили.
Он подошел к окну. Город горел огнями. Желтыми, рыжими, грязными. Ростов. Его город. Город, где он убивал людей за деньги и думал, что это нормально, потому что иначе ему было бы некуда деваться. Если поп — его брат, то как так? Детдом, криминал, зона — разные пути. Один стал тем, кто дает людям надежду, второй — тем, кто эту надежду отнимает. Антон налил еще. Выпил залпом. Водка не помогла. Она просто раздвинула стены в голове, и в эти стены полезли воспоминания.
Утром он поехал в архив детдома номер три. Здание было облезлое, с облупленной краской. Во дворе качели без сидений, как виселицы. Внутри пахло старой бумагой, линолеумом и чем-то, что напоминает больницу.
— Вахтерша!
Старая сухая женщина с глазами, как две пуговицы, не хотела пускать.
— Вы кто? Вам куда?
Голос у нее был такой, будто она говорит не словами, а приказами. Антон показал паспорт. Она посмотрела так, будто паспорт — это билет на спектакль, который ей не нравится.
— Архив только по запросу. Пишите заявление, ждите. У нас порядок.
Антон молча сунул ей пятьсот рублей. Купюра исчезла в ее ладони так ловко, будто она тренировалась всю жизнь. Женщина кашлянула, оглянулась по коридору.
— Пойдем, — сказала тише. — Быстрее только, тут люди ходят.
Она провела его вниз, в подвал, где стояли стеллажи и коробки. Воздух был тяжелый. Лампочка под потолком мигала. Папки пыльные, бумаги желтые. Антон листал, сдерживая злость. Не на нее, не на детдом, а на себя. Почему он только сейчас? Почему так поздно? Но поздно — это его привычное время. Он искал больше часа. Иногда попадались чужие дела. Фамилии, фото детей, печати, подписи. Слишком много чужих жизней, упакованных в картон. Наконец нашел свое. Внутри карточка, отметки, диагнозы, прививки, характеристика. «Склонен к агрессии». Антон усмехнулся. «Да, конечно, склонен». А кто бы не был склонен, если у него отняли все, кроме кулаков. Фамилия Громов. Антон Громов. И ниже строка, от которой у него в горле стало сухо, как будто он проглотил песок. Громов Андрей. Брат-близнец. Разлучены в 1973 году. Антон направлен в интернат Новочеркасска. Андрей — в детдом шахт. Андрей.
Антон закрыл папку. Пальцы дрожали. Он попытался успокоиться. Вдохнул. Выдохнул. Не получилось. В груди стало тесно. Вышел на улицу. Закурил. Мороз кусал лицо. Дым сразу стелился вниз. Машины проезжали мимо. Людям было плевать, что у него сейчас внутри. Брат. Родная кровь. Единственный человек, который... который мог бы быть кем-то, кроме чужих. Он сел в машину и поехал обратно к храму.
Вечер. Антон сидел в машине напротив ворот. Время тянулось вязко. Он смотрел на окна пристройки, на темный купол, на ограду. Думал, как начать разговор. В его жизни разговоры редко начинались без угроз. В девять вечера свет в окнах погас. Во дворе стало тихо. Антон подождал еще, не из осторожности даже, а чтобы дать себе шанс передумать. Не передумал. Вышел, перелез через забор. Рука зацепилась за металлический прут, куртка чуть порвалась. Он выругался шепотом. Снег под ногами хрустнул, двор был пустой. Луна светила сквозь облака слабым пятном. Антон подошел к пристройке, толкнул дверь. Не заперта. Это было странно и глупо, но он видел: поп не боится. Или делает вид, что не боится.
Внутри темно, запах воска и ладана. Тишина такая, что слышно, как где-то далеко капает вода. Антон прошел по коридору, в комнате горела свеча. За столом сидел поп, без подрясника, в простой рубахе, с кружкой чая. На столе раскрытая книга, рядом нож и хлеб. Живой быт, не икона. Андрей поднял голову, увидел Антона. Встал.
— Кто ты? — спросил он. Голос спокойный, но на спокойствии держались люди, которые уже много раз видели смерть.
Антон молчал секунду, потом шагнул в свет. Андрей вгляделся. Лицо у него побледнело не резко, а как будто кровь просто ушла куда-то вниз.
— Господи! — выдохнул он.
Антон достал ТТ. Положил на стол, чтобы не держать в руке и не делать лишних жестов. Сел напротив.
— Андрей Громов? — спросил он.
— Да. — Андрей не сел сразу, будто не доверял ногам. Потом все же опустился на стул, не сводя глаз с пистолета.
— Я Антон. Твой брат.
Тишина стала гуще. Свеча потрескивала, огонь дрожал. Андрей смотрел на него и не мог решить, верить или нет. И это было нормально. В детдоме учат не верить.
— Как ты... — начал Андрей, но остановился. Слова были лишними. Вопросов слишком много.
— В архиве нашел, — сказал Антон. — Детдомовском.
Андрей медленно выдохнул, словно его ударили, но удар был изнутри.
— Садись, — произнес он наконец, скорее себе, чем Антону, и сам уже сидел. Потом кивнул на пачку сигарет на столе. — Куришь?
Антон кивнул, достал свою, но Андрей уже протянул ему пачку. Руки у него были спокойные, только пальцы чуть дрогнули, когда он держал зажигалку. Антон прикурил ему, потом себе. Дым в комнате смешался с ладаном, и от этого запах стал странный, будто церковь и подворотня договорились. Они курили молча, смотрели друг на друга. Два одинаковых лица, две разные жизни. У Антона было ощущение, что он разговаривает с зеркалом, которое выбрало другой путь.
— Ты... — Андрей кивнул на пистолет. — Ты этим живешь?
— Да.
Андрей не спрашивал. Утверждал.
— И пришел меня убить, — сказал он так же ровно, будто говорил: «ты пришел чинить крышу».
— Пришел, — признал Антон.
Андрей кивнул, потушил сигарету, хотя она была еще наполовину. Не потому, что экономил, а потому, что ему нечего было курить сейчас. Он смотрел на Антона долго, и в этом взгляде было не осуждение, а усталость.
— Почему не убил? — спросил он.
Антон усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Потому что ты мой брат. Единственный, кто у меня есть.
Он сказал это резко, а потом пожалел о словах, как жалеют о слишком громком звуке в тишине. Андрей поднялся. Подошел к полке, достал бутылку водки. Две граненые стопки. Налил. Поставил одну перед Антоном, вторую взял себе, но не пил сразу. Смотрел, будто спрашивал разрешения.
— За встречу, — сказал он.
Антон кивнул. Выпили. Водка обожгла горло, ударила в нос. На секунду стало проще. Не хорошо, а проще. Антон посмотрел на брата.
— Как ты стал таким? — спросил он, и сам не понял, что имел в виду. Попом? Человеком?
— Живым. — Андрей пожал плечами. — Долго, — сказал он. — Детдом, потом армия, потом... — Он замолчал, словно выбирал, что можно говорить. — Драки, дурь всякая. Я человека убил. Не в подворотне, в драке. Но какая разница? Сел. В зоне встретил старика. Он меня... — Андрей усмехнулся безрадостно. — Он меня не научил, нет. Он просто был единственный, кто смотрел на меня как на человека. И говорил про Бога так, будто Бог не вывеска.
Антон слушал и чувствовал странное раздражение. Как будто брат рассказывает сказку, а он слишком взрослый, чтобы верить. И в то же время ему хотелось верить. Не в Бога, а в возможность, что из их грязи можно вылезти.
— Когда вышел? — продолжил Андрей. — Пошел в монастырь, потом сюда. Храм был почти разваленный, район гнилой. Я подумал, если уж где-то и быть, то тут.
— А я людей убиваю, — сказал Антон. — За деньги. — Он сказал это без жалобы, как факт. — Вот такие мы, братья.
Андрей налил еще, но теперь пил медленнее. Он не хотел пьянеть, хотел держаться.
— Ты можешь остановиться, — сказал он тихо.
Антон фыркнул.
— Поздно, брат. Я уже в крови по локоть. Мне не отмыться.
— Отмыться — не твоя работа, — ответил Андрей и впервые посмотрел не на лицо, а прямо внутрь, как умеют мудрые люди. — Ты просто остановись, хоть на шаг.
Антон рассмеялся. Смех вышел сухой.
— Сказки, ты сам знаешь. Людей, таких как я, не прощают. Ни бог, ни люди.
Андрей посмотрел на пистолет.
— Зачем пришел? — спросил он, и голос стал жестче.
Антон кивнул.
— Именно за этим. Предупредить. Бес заказал тебя. Я отказался, но он найдет другого. Или пришлет своих. Тебе конец, если не свалишь отсюда.
Андрей слушал спокойно, но на слове «свалишь» уголок рта дернулся.
— Не свалю, — сказал он.
Антон покачал головой.
— Балбес ты.
— Может быть, — согласился Андрей. — Но это... — Он обвел рукой комнату, как будто в ней был весь мир. — Это мое.
— Я, если уйду?
— Куда? Назад? В то место, откуда вылез?
— Не хочу.