Антон молчал. Он вдруг увидел: брат не позирует. Он действительно так живет.
— Ты понимаешь, что они придут не разговаривать? — спросил Антон. — Не гонцы, не вот эти сопляки. Придут такие, кому всё равно. Тебя закопают и никто не вспомнит.
— Вспомнят, — сказал Андрей и кивнул куда-то вниз. — Эти вспомнят. Если хотя бы один не помрет, уже не зря.
Они сидели до полуночи. Говорили мало. Иногда замолкали на минуту, на две. В молчании не было неловкости. Было то, что бывает между людьми, у которых слишком много непроизнесенного. Антон ловил себя на желании спросить: «А помнишь?» Но он не помнил. И это было самым страшным. У него отняли даже память о брате. Под утро Антон встал.
— Мне пора.
Андрей проводил его до дверей. На пороге остановился, словно хотел сказать что-то важное, но не мог подобрать слов.
— Приходи еще, — произнес он, наконец. — Не по работе, просто, — он кивнул на пистолет.
Антон кивнул. Он не верил в «просто», но хотел попробовать. Вышел во двор, остановился. Холод ударил в лицо.
— Береги себя, брат, — сказал он.
— И ты, — ответил Андрей.
Антон перелез через забор, сел в машину, уехал.
***
Бес узнал об отказе через день. Такие вещи узнаются быстро. Не потому, что Антон кому-то сказал, а потому, что у Беса везде были уши. И глаза. И люди, которым нужно было оставаться нужными. Телефон зазвонил вечером. Антон посмотрел на номер. «Чужой», но он уже знал, кто это.
— Левша.
Голос Беса был спокойный, и от этого в нем чувствовалась угроза.
— Почему дело не сделано?
Антон стоял у окна, курил.
— Не могу, — сказал он. — Отказываюсь.
Пауза. Тишина в трубке была тяжелее слов.
— Как отказываюсь? — произнес Бес, будто Антон сказал «небо зеленое». — Ты аванс взял.
— Верну, — ответил Антон.
— Да пошел ты, — сказал Бес уже другим голосом, в котором проступила злость. — Я другого найду, и тебя потом найду, понял?
Гудки. Антон опустил телефон. Он знал, что будет дальше. Бес не прощал отказов, особенно после денег, особенно когда речь про бизнес. Бес пошлет людей, отморозков, которым плевать на авторитеты, молодых, злых, голодных. Они придут за Андреем не потому, что им важно убить попа, а потому, что им важно доказать Бесу, что они могут. Антон сел на стул, налил водку, выпил. Не помогло. «Я могу уехать», — подумал он. Смешная мысль. Он всю жизнь уезжал, только от себя не уедешь.
Он встал, собрал вещи: пистолет, нож, запасной магазин, аптечку. Проверил патроны. Переоделся в темную куртку без примет. В карман сунул деньги, те самые, от Беса. Не потому, что жадный, а потому, что сейчас это уже было не про деньги. Вернуть можно потом, если будет кому. Поехал к храму. Припарковался в переулке, где стояли два ржавых «Москвича» и мусорные баки. Заглушил мотор. Сидел, курил, слушал ночь. Ночь была глухая. Луна то появлялась, то пряталась за тучи. Во дворе храма все тихо. Где-то далеко орала музыка. Видимо, у кого-то свадьба или пьянка. Потом стихло. Антон сидел в машине. Час ночи. Два. Три.
Он уже начал думать, что сегодня не придут, что Бес выжидает. Проверяет. Но в половине четвертого увидел фары. Черная «десятка» подъехала к воротам. Вышли четверо. Молодые, спортивные, движения дерганые, как у тех, кто на адреналине. В руках ломы. Антон вылез из машины и пошел следом, держась тени. Снег скрипел. Он ступал мягко, ставя ногу с носка. Они подошли к гаражу. Один оглянулся на храм, плюнул.
— Давай быстрее, пока не проснулся, — сказал кто-то.
Ломы вошли в металл с визгом. Замок держался секунды две. Потом щелчок, и ворота поддались. Внутри вспыхнул фонарик. Послышался восторженный мат. Потом рев мотора. «Мерседес» выехал задним ходом. За рулем был один из пацанов. Остальные прыгали вокруг, как дети возле чужой игрушки.
— Клёвая тачка! — сказал один и хлопнул по капоту.
— Бес обрадуется, — ответил другой.
Третий посмотрел на храм.
— А попа чё, не грохнем?
— Потом, — отмахнулся водитель. — Сначала тачку. Он сам приедет искать, как миленький. Там и кончим.
Антон шагнул из тени.
— Пацаны, — сказал он.
Они обернулись. На секунду растерялись, не ожидали. Потом тот, что с ломом, шагнул вперед.
— Ты кто? — спросил он и попытался сделать голос уверенным.
Антон достал ТТ.
— Машину верните, — сказал он спокойно, без крика. — Назад, в гараж.
— Ты оборзел? — пацан засмеялся, но смех был нервный.
Антон выстрелил. Не в голову, в ногу. Пуля вошла выше колена. Пацан сразу упал и завыл. Лом выпал из руки. Остальные замерли. На лицах шок. Они пришли ломать и угонять, но не умирать.
— Машину, — повторил Антон. — Назад.
Тот, что за рулем, вместо ответа дал газу. «Мерседес» дернулся вперед. Антон выстрелил в заднее колесо. Покрышка лопнула, машина вильнула, и ее повело боком. Она ударилась в забор с глухим звуком, как бьют кулаком по железу. Двое оставшихся кинулись на Антона. Один размахнулся ломом. Антон ушел в сторону, ударил прикладом в лицо. Хрустнуло, то ли нос, то ли зубы. Второй прыгнул сбоку. Антон успел выстрелить в упор. Пацан осел на снег, будто сел на корточки и забыл встать.
Из «Мерседеса» вылез водитель. В руке нож. Длинный, кухонный, смешной для такой ночи. Он был бледный, но злой.
— Убью! — крикнул он и метнул нож.
Антон дернулся, но лезвие все же полоснуло по плечу. Боль была горячая, будто кто-то приложил раскаленную ложку. Куртка сразу потемнела. Антон выстрелил. Мимо. Рука дернулась от боли. Второй выстрел. Попал. Водитель дернулся и упал, ударившись затылком о порог машины. Антон обернулся. Первый раненый полз к воротам, оставляя на снегу темный след. Антон подошел и ударил ногой в голову. Не насмерть, просто чтобы выключить. Пацан обмяк. Тишина накрыла двор. Только где-то стонал раненый, и двигатель «Мерседеса» еще пару секунд работал на холостых, потом заглох.
Антон стоял среди тел, дышал часто, но ровно. Плечо горело. Он сорвал рукав, достал бинт из аптечки, кое-как перевязал. Руки были скользкие от крови, но он работал механически, как чинит машину в темноте. Поднял взгляд. В дверях пристройки стоял Андрей. Босиком, в подряснике, накинутом прямо на голое тело, волосы взъерошены. Креста на шее не было, видно, выскочил, как был. Смотрел на двор так, будто его ударили по лицу.
— Ты... — начал Андрей и замолчал.
Антон молча подошел к «Мерседесу». Проверил. Машина на ходу, только колесо пробито и бампер помят. Он уже думал, как вытащить ее обратно в гараж, когда Андрей спустился во двор.
— Антон, что ты наделал? — Голос Андрея был тихий, но в нем звенело.
— Спас тебя, — ответил Антон, не поднимая голоса.
Андрей смотрел на лежащих, на кровь, на мерс.
— Они живы, — сказал Антон. — Пока. Звони ментам, пусть забирают, и пусть потом Бесу будет чем утереться.
Андрей медленно покачал головой. Антон дернулся, как от пощечины.
— Что? Нет!
— Я не буду звонить ментам, — сказал Андрей. — Ты уходи. Я сам разберусь.
Антон усмехнулся. Зло. Коротко.
— Сам? Ты думаешь, Бес остановится? Он еще пришлет. И еще. Пока тебя не закопают прямо под этим забором. И пацанов твоих вместе с тобой.
— Тогда убьют, — сказал Андрей и посмотрел ему прямо в глаза. — Значит, так.
Антон шагнул ближе, почти вплотную. Он хотел схватить Андрея за ворот и встряхнуть, как встряхивают упрямого ребенка.
— Ты реально считаешь, что это геройство? — прошептал он. — Стоять тут и ждать, пока тебя пристрелят? Это не вера, это тупость!
Андрей выдержал взгляд.
— Антон, уходи, — повторил он. — Это моя война, не твоя.
Антон хотел ответить, но слова застряли. Он вдруг понял простую вещь. Он никогда не был нужен никому. И сейчас, впервые, он не мог просто уйти. Он посмотрел брату в глаза.
— Ты моя кровь, — сказал он глухо. — Единственная. Я не оставлю тебя.
Андрей молчал. В этом молчании было что-то тяжелое. Ни согласие, ни отказ. Признание, что мир уже не будет прежним. Антон почувствовал, как кровь под бинтом снова пошла теплее. Рана напоминала о себе как напоминание: «Ты сделал выбор». Он снял с шеи крестик. Маленький, медный, старый, некрасивый, без украшений. Антон носил его не из веры. Когда-то еще на зоне один дед дал ему этот крест и сказал: «Носи, не для Бога, для себя, чтобы помнил, что ты не железо». Антон тогда посмеялся, но крест взял. И с тех пор иногда ловил его пальцами, когда было плохо. Протянул Андрею.
— Возьми.
Андрей посмотрел на крестик, потом на Антона.
— Зачем?
Антон пожал плечами, будто это не важно. Но это было важно. Просто он не умел говорить такими словами.
— Не знаю. На удачу, — он усмехнулся. — Или чтобы ты меня потом вспомнил не только по крови.
Андрей взял крестик, сжал в ладони. Металл блеснул в свете из двери.
— Что ты задумал? — спросил он.
Антон посмотрел на лежащих пацанов, на мерс, на темные окна панелек за забором. В голове уже складывалась схема. Грязная, опасная, привычная.
— Вернуть долг, — сказал он.
Развернулся и пошел к воротам.
— Антон! — крикнул Андрей вслед.
Антон обернулся.
— Не делай глупостей! — сказал Андрей. Голос у него был неприказной, почти умоляющий.
Антон махнул рукой. Он не умел обещать. Скрылся в темноте, где снег был серым, а воздух пах железом. Андрей остался стоять во дворе. В руке медный крестик. Вокруг стонали раненые. Один тихо плакал, как ребенок. Андрей поднял взгляд на небо. Звезд не было, только тучи, тяжелые, как крышка.
— Господи! — прошептал он, и голос дрогнул. — Помилуй!
Бес узнал через час. Не сам приехал. Позвонил. Голос был, как удар, тупым. В трубке ворочалась злость, но пока еще холодная, расчетливая.
— Левша, ты *охуел* совсем! Моих пацанов покалечил!
Антон стоял у окна, смотрел на город. Огни расплывались в стекле. Плечо ныло под бинтом. Он закурил, не отвечая.
— Слышишь, сука? — голос Беса потяжелел. — Я тебя найду, и попа твоего найду. Вас обоих закопаю под одним забором.
— Попробуй, — сказал Антон и положил трубку.
Телефон зазвонил снова. Антон вырвал шнур из стены. Тишина в квартире стала полной, давящей. Он налил водки, выпил. Не помогло. Он знал, что будет дальше. Бес соберет людей, не пацанов на побегушках, а настоящих. Тех, кто умеет стрелять и не боится крови. Придут и за Андреем, и за ним. Два выстрела, два мешка в багажник, два пятна извести где-нибудь в промзоне.
Антон достал из ящика стола карту города, расправил на столе, придавил углы пепельницей и стаканом, водил пальцем по улицам, переулкам, промзонам, где Бес держит точки, где прячет награбленное, где отстаиваются машины. Антон знал город как свои шрамы. Каждый переулок, каждый подвал, каждую дыру, куда можно свалить. Нашел то, что искал. Заброшенные склады у порта. Бес там хранил товар. Иногда прятал угнанные машины. Место глухое. Ночью туда даже мусора не забредают. Антон собрался быстро. Запасной магазин, нож в голенище, темная одежда без знаков. В карман сунул бинты и спирт на случай, если придется латать себя на ходу. Посмотрел в зеркало. Лицо было чужое, будто не он смотрит. Поехал.
Склады встретили тишиной и ржавчиной. Бетонные коробки, выбитые окна, двери висят на одной петле. Снег здесь лежал грязный, с подтеками машинного масла. Пахло портом, соляркой, гнилой рыбой, металлом. Антон оставил машину в квартале, подошел пешком. Двигался вдоль стен, держась тени. Луна пряталась, потом выглядывала. Как будто не могла решить, стоит ли освещать эту мясорубку. В окнах одного из ангаров горел свет. Неяркий, желтый, как от переноски. Антон подобрался ближе, заглянул через щель в стене. «Мерседес» стоял посреди ангара. Вокруг — пятеро. Молодые, злые, уже разогретые адреналином. Один ковырял отверткой замок багажника, второй курил, прислонившись к капоту. Остальные шарили по салону, вытряхивали содержимое бардачка. На полу валялись тряпки, инструменты, пустые бутылки. Пахло бензином и табаком.
— Бес сказал, сначала тачку разобрать, потом попа, — сказал один, тот, что курил. Голос молодой, наглый. — Нечего святошам на мерсах кататься!
Второй хмыкнул.
— Да плевать на попа! Я за тачкой пришел! Движок заберу!
Антон отступил в темноту. Проверил пистолет. Патрон в стволе. Предохранитель снят. Дыхание ровное. Руки сухие. Он всегда перед делом становился другим. Будто тело само знало, что сейчас не время для мыслей. Толкнул дверь ногой. Железо звякнуло, как колокол. Все обернулись разом. На секунду замерли, не поняли, кто и зачем.
— Пацаны, — сказал Антон спокойно, — машина не ваша.
Тот, что курил, сплюнул и выпрямился. В руке у него появился нож, складной, с коротким лезвием.
— Ты кто такой?
Антон поднял ТТ.
— Машина уезжает со мной. Вы остаетесь здесь.
Пацан засмеялся, нервно, зло.
— Да ты очумел, дед! Нас пятеро!
— Было, — сказал Антон.
И выстрелил. Пуля вошла в грудь. Пацан осел на колени. Нож выпал. Глаза широкие, непонимающие. Он пытался вдохнуть, но воздух не шел. Остальные дернулись. Один схватил монтировку, второй полез за пазуху. Антон выстрелил еще раз. В того, что с монтировкой. Попал в плечо. Пацан завертелся волчком, грохнулся на бетон. Третий успел достать пистолет, какой-то самопал, кривой, ржавый. Выстрелил. Пуля прошла мимо, рикошетом звякнула о стену. Антон шагнул вбок и выстрелил дважды. Один раз мимо, второй в живот. Пацан сложился пополам, как перочинный нож. Четвертый побежал к выходу. Антон развернулся, прицелился. Выстрел. Пацан споткнулся, упал лицом вперед. Не встал.
Пятый стоял у «Мерседеса», прижавшись спиной к двери. Руки трясло, лицо белое. Он был самый молодой, лет семнадцать, не больше. В глазах страх такой, что почти жалко.
— Не, не стреляй! — выдавил он. — Я, я не хотел! Меня заставили!
Антон подошел ближе, запах пороха въелся в нос, в горле першило. Вокруг стонали раненые, один хрипел, захлебывался.
— Кто послал? — спросил Антон.
— Бес, Бес, — сказал пацан, сглотнул. — Сказал машину угнать, попа вывести, я клянусь, я...
Антон ударил его прикладом в висок. Не сильно, но точно. Пацан обмяк, осел на пол. Тишина накрыла ангар. Только где-то капала вода, и раненый хрипел, будто пытался выплюнуть смерть. Антон обошел тела. Проверил пульс у тех, кто не двигался. Двое мертвые, трое живые. Но надолго ли — вопрос? Один из живых пытался ползти к выходу, оставляя за собой темный след. Антон подошел, наступил ему на руку. Пацан взвыл.
— Тихо, — сказал Антон. — Сейчас поедешь обратно.
Он достал из кармана пластиковые стяжки, всегда носил с собой, на всякий. Связал раненых, руки за спиной, ноги скрепил вместе. Работал быстро, механически. Потом стал таскать их к «Мерседесу». Первого закинул в багажник. Тяжело, с хрипом. Пацан застонал, но сопротивляться не мог. Второго туда же. Багажник сто сорокового был огромный, как гроб. Влезло двое еле-еле. Третьего Антон запихнул на заднее сиденье. Того, что был без сознания, положил рядом на пол.
Они лежали, как мешки с углем вповалку. Антон выпрямился, вытер руки об куртку. Плечо снова кровило. Бинт промок насквозь. В висках стучало. Во рту был привкус железа. Он оперся о капот, перевел дух. Посмотрел на мертвых. Они лежали неловко, как люди не лежат, будто их уронили с высоты. У одного рука была вытянута вперед, как будто тянулся к чему-то. Антон отвернулся. Сел за руль. Ключи были в замке зажигания. Пацаны оставили. Собирались разбирать машину на месте. Завел. Мотор прогрелся сразу, глухо, как зверь в клетке.
Поехал обратно к храму. Дорога была пустая, город спал. Фонари мигали в разнобой, на светофорах горел желтый, ночной режим. Антон ехал медленно, без резких движений. В зеркале заднего вида видел, как на заднем сиденье шевелится один из раненых. Стонет, пытается что-то сказать. Антон не слушал. Плечо горело все сильнее. Антон чувствовал, как силы уходят. Не резко, а постепенно, как вода из дырявого ведра.
Он сжал руль крепче, будто мог удержать себя. Въехал во двор храма на рассвете. Небо светлело, серое, грязное, как всегда в декабре. Снег начинал таять, превращался в кашу. Антон заглушил мотор, попытался выйти. Дверь открыл, но встать не смог. Ноги не держали. Вывалился из машины, упал на колени. Снег под ним сразу потемнел. Попытался подняться, оперся на капот. Не получилось. Сел на землю, прислонился спиной к колесу. Во рту был привкус крови. Дышать стало тяжело. Будто в груди кто-то зажал легкие кулаком. Антон закрыл глаза, потом снова открыл. Нельзя закрывать. Закроешь — не откроешь.
Дверь пристройки распахнулась. Андрей выбежал. Босиком, в подряснике, волосы всклокочены. Увидел машину. Увидел Антона. Лицо побелело.
— Антон!
Он кинулся к брату, упал рядом на колени. Руки задрожали, когда он увидел кровь.
— Что ты? Господи, что ты наделал?
Антон попытался усмехнуться, но вышло только хрип.
— Вернул твою тачку, — выдавил он. — Целую. Почти.
Андрей схватил его за плечи и попытался поднять. Антон застонал. Боль резанула так, что перед глазами вспыхнуло белое.
— Не, не надо, — прохрипел он. — Поздно.
— Заткнись, — сказал Андрей, и голос сорвался. — Молчи! Сейчас! Сейчас я...
Он оглянулся на храм, будто там была помощь. Но храм молчал. Только купол чернел на фоне серого неба. Антон поднял руку, схватил Андрея за запястье. Пальцы холодные, слабые.
— Брат, — сказал он тихо, — слушай. Я...
Слова не шли. В горле клокотало. Антон кашлянул. Изо рта пошла кровь. Он сплюнул, попытался снова.
— Прости, — выдавил он. — За все, что я... Прости.
Андрей качал головой. Слезы текли по лицу. Он не вытирал.
— Не надо, — шептал он. — Не надо, слышишь? Ты... Ты не умрешь. Я не дам.
Антон усмехнулся, криво, грустно.
— Даш, — сказал он. — Все, все дают.
Он чувствовал, как тело становится чужим. Ноги уже не было, руки тоже. Осталась только голова, и та плыла, как в тумане. Андрей обнял его, прижал к себе. Антон почувствовал тепло, чужое, братское. Давно не чувствовал такого. Может, никогда.
— Ты слышишь меня? — спросил Андрей. Голос дрожал. — Антон, слышишь?
— Слышу, — выдохнул Антон.
— Ты... ты хороший, — сказал Андрей. — Слышишь? Ты не... не то, что думаешь. Ты спас... спас людей... спас меня...
Антон хотел ответить, но губы не слушались. Он просто смотрел на брата. На то лицо, которое было как его, но другое. Чистое.
— Господи! — шептал Андрей, раскачиваясь. — Господи, помилуй его! Прими его! Прости!
Антон закрыл глаза, не хотел, но закрыл. Темнота была теплая, мягкая. Он больше не чувствовал боли, не чувствовал ничего. Последнее, что он услышал, был голос брата, тихий, ломающийся, читающий молитву. Потом тишина.
Андрей сидел на снегу, держа тело брата. Кровь пропитала его подрясник, руки, но он не замечал. Он качался, прижимая Антона к себе и шептал молитвы, одну за другой, не останавливаясь. Солнце поднималось выше. Свет падал на двор, на храм, на машину с выбитыми стеклами, на мертвого человека, которого никто не ждал, и на живого, который не хотел отпускать. Из подвала вышел Митя, увидел сцену, замер. Подошел медленно, как к чужой беде.
— Батя, — сказал он тихо.
Андрей не ответил. Он смотрел в лицо брата. Закрытые глаза, расслабленные черты. Похож был на спящего. Только не проснется.
— Батя, кто это? — спросил Митя.
Андрей выдохнул. Голос был чужой, будто не его.
— Брат мой, — сказал он. — Брат.
Митя не стал спрашивать дальше. Постоял рядом, потом вернулся в подвал за остальными. Через минуту вышли все четверо, молча встали вокруг. Не из любопытства, а из уважения к чужому горю. Андрей поднял голову, посмотрел на «Мерседес».
— Откройте багажник, — сказал он тихо.
Митя подошел, потянул за ручку. Крышка поднялась с тяжелым скрипом. Внутри два тела, связанные, окровавленные. Один стонал, второй молчал. На заднем сиденье еще двое. Митя отшатнулся.
— Черт!
Андрей медленно опустил тело Антона на снег, закрыл ему глаза ладонью, перекрестил, поднялся. Ноги не держали, но он встал, подошел к машине, посмотрел на раненых. В их глазах был страх, животный, детский.
— Кто послал? — спросил Андрей.
Один из них, самый молодой, прохрипел:
— Бес.
Андрей кивнул, развернулся к Мите.
— Звони в милицию, пусть забирают.
Митя кивнул, побежал к храму. Андрей вернулся к телу брата, сел рядом на корточке, достал из кармана медный крестик, тот, что Антон ему дал, сжал в ладони до боли.
— Прости меня, Господи, — прошептал он. — Прости его.
Вдалеке завыла сирена. Милиция приехала через полчаса. Две машины, оперативники, понятые. Старший, полковник с красным лицом и усами, вышел первым. Огляделся, присвистнул.
— Ну и бойня, — сказал он.
Подошел к «Мерседесу», заглянул в багажник. Поморщился.
— Кто это сделал?
Андрей стоял в стороне у стены храма, руки в крови, лицо каменное.
— Не знаю, — сказал он.
Полковник посмотрел на него долго, потом на тело Антона.
— А это кто?
— Прохожий, — ответил Андрей. — Помогал.
Полковник усмехнулся. Не поверил, но спорить не стал. В такие дела лучше не лезть глубоко, можно утонуть.
— Документы у него есть?
Андрей кивнул, достал из кармана Антона паспорт, протянул. Полковник полистал, вернул.
— Родственник?
— Брат, — сказал Андрей.
Полковник кивнул, больше не спрашивал. Раненых погрузили в скорую. Один из них, тот, что был без сознания, очнулся и начал орать. Просил не сдавать ментам, обещал денег. Его заткнули и увезли. Тело Антона забрали позже. Андрей не дал сразу, попросил время. Полковник разрешил. Ушел курить, оставив священника наедине с мертвым.
Андрей стоял над братом, смотрел на лицо, такое похожее на свое. Думал о том, что они могли бы быть вместе, расти вместе, драться вместе, жить. Но жизнь разбросала их, как щепки после взрыва. Он опустился на колени, взял руку Антона, холодную, жесткую. Поцеловал костяшки пальцев.
— Спасибо, брат, — прошептал он. — Спасибо.
Когда тело увезли, Андрей вернулся в пристройку. Сел за стол, где еще стояли два стакана, их стаканы, с той ночи. Налил водки в один, выпил за Антона. Потом налил второй, поставил перед пустым стулом. Сидел до вечера, молча. Свеча догорала, воск стекал на стол.
Бес узнал к обеду. Его людей нашли: кто в больнице, кто в камере, кто в морге. Весть разнеслась по городу быстро. Кто-то завалил бригаду Беса и упаковал выживших как подарок ментам. Бес сидел в своем кабинете. Задняя комната ресторана, кожаный диван, стол из карельской березы. Перед ним стоял Жора Сухумский, вор в законе, авторитет, человек, чье слово весило больше, чем слово мэра. Жора курил сигару, смотрел на Беса холодно.
— Ты очччумел, Ибрагим! — сказал он спокойно. — Совсем?
Бес молчал, лицо серое, руки дрожали.
— Попа тронул, — продолжил Жора. — Храм — это за гранью, понимаешь? Ты позорище на весь город устроил.
— Я... я не знал, — начал Бес.
— Заткнись, — оборвал его Жора. — Не знал. Всегда так. Не знал, не хотел, случайно. А результат? Менты на ушах. Братва смеется, церковь орет. Ты теперь токсичный, понял?
Бес сглотнул.
— Что делать?
Жора затушил сигару, встал.
— Сваливай. Быстро, пока живой. Я тебя не крою больше.
Бес побледнел еще сильнее.
— Куда?
— Хоть в Сочи, хоть в Москву, мне плевать. Только из Ростова вон, сегодня же.
Жора вышел, не попрощавшись. Бес сидел один. За окном шумел город. Его город, который он делил, крадил, продавал. Теперь этот город стал ему могилой. Вечером он уехал, один, без охраны, на старой «Волге». Никто его не провожал.
***
Похороны были скромные. Кладбище на окраине, дешевый гроб, горстка людей. Андрей служил сам, без епархии, без разрешения. Епархия запретила отпевание убийцы, но Андрей плевал на запреты. Стояли Митя и пацаны из подвала. Пара прихожанок. Двое мужиков в кожаных куртках из прошлой жизни Антона пришли издалека, молча. Андрей читал молитвы. Голос не дрожал, но внутри все горело. Он закончил, перекрестил могилу. Гроб опустили. Земля падала глухо, как удары. Через неделю поставили памятник. Гранитный, простой. Мастер вырезал по просьбе Андрея странную композицию. Православный крест, а у подножия пистолет ТТ. Мастер спросил:
— Батюшка, вы уверены? Это же необычно.
Андрей посмотрел на камень.
— Уверен, — сказал он. — Это он. Весь.
Памятник поставили. Андрей приходил каждый день. Стоял, молчал, иногда приносил водку, наливал в стакан, ставил на могилу. Пил сам, за брата. Город жил дальше. Бес сбежал и больше не вернулся. Точки его поделили другие. Пацаны из подвала выздоравливали, кто быстрее, кто медленнее. Храм продолжал стоять, разваливаться и восстанавливаться одновременно. Андрей служил по утрам, один, как всегда. Голос звучал в пустоте, эхо отвечало. Но теперь он молился не только за живых. Молился за мертвого брата. «За того, кто выбрал смерть вместо жизни, чтобы другой мог жить». На крест Андрей повесил тот медный крестик. Антонов. Он висел рядом с иконой, блестел в свете лампад. И каждый раз, проходя мимо, Андрей касался его пальцами.
— Спасибо, брат, — шептал он. — Спасибо.