Это я знала с детства.
Хорошие девочки не лезут вперёд, не тянут одеяло, не командуют мужчинами, не хлопают глазами и не говорят: «Я хочу». Хорошие девочки сами видят, где надо помочь. Сами режут салат. Сами убирают со стола. Сами понимают, что мужчина устал, что гости голодные, что мама волнуется, что всем нужно удобно.
А потом хорошие девочки почему-то сидят вечером на кухне с опухшими ногами и думают: «Интересно, а когда-нибудь кто-нибудь заметит, что я тоже устала?»
Жанна, моя младшая сестра, хорошей девочкой определенно не выросла.
Сейчас Жанне тридцать семь, мне сорок два. И, по идее, мы уже обе взрослые женщины. Но каждый раз, когда она входит в комнату, я вижу, как мир зачем-то разворачивается к ней лицом.
Не потому что она громкая. Вот как раз нет. Она не из этих женщин, которые влетают, размахивают руками, всех обнимают, смеются на весь дом и немедленно требуют внимания. Было бы проще, если бы так. Тогда можно было бы сказать: ну да, цирк приехал, все и смотрят.
Жанна другая.
Она красивая. Умная. Спокойная, когда хочет. Может час обсуждать книгу, может одним взглядом осадить хамоватого официанта, может сидеть у окна с бокалом вина так, будто весь вечер придумали специально для её плеч, её пальцев и её голоса.
В ней всё как-то слишком плотно. Слишком живо.
Я не знаю, как это объяснить без раздражения.
С ней даже обычные вещи становятся какими-то... неприлично вкусными. Чай — не чай, а повод вытянуть ноги и говорить до ночи. Дорога — не дорога, а «поехали, ночь нужна не для того, чтобы спать». Платье — не платье, а «я хочу быть одетой в сумерки». Мужчина рядом с ней — не просто мужчина, а сразу какой-то влюблённый дурак с руками, глазами и желанием всё ей нести, открывать, подавать, покупать, целовать.
Хотя она будто и не старается.
Вот что бесит.
Если бы она старалась, можно было бы презирать спокойно.
* * *
В тот день мы собирались у мамы. Ей исполнялось шестьдесят, круглая дата, семейный ужин. Мама, конечно, сказала: «Ничего не надо, я сама что-нибудь поставлю», — а я приехала с утра, потому что знала, чем заканчивается это «ничего не надо».
Я привезла продукты, два салата уже нарезала дома, мясо замариновала ещё вечером. Сергей, мой муж, донёс сумки до кухни и сразу сел в комнате с телефоном.
— Серёж, ты картошку почистишь? — спросила я.
— Сейчас, Оль. Только отвечу.
Ответить он закончил через сорок минут, когда картошка уже варилась.
Я не стала ругаться. Ну что ругаться? Он работает много. Устаёт. Мужчину надо беречь. Так мама всегда говорила. Мужчина — это опора, если его не пилить и создавать ему нормальный дом.
Я создавала.
Резала огурцы, терла сыр, доставала тарелки, ругалась с духовкой, у которой опять клинило таймер, бегала к маме в комнату, потому что она то искала скатерть, то спрашивала, не мало ли холодца, то волновалась, что Жанна опоздает.
Жанна, конечно, опоздала.
На сорок минут.
Я как раз вытирала руки о полотенце, когда в прихожей раздался её голос:
— Мам, я привезла торт, вино и себя. Главное — последнее.
Мама сразу засияла.
Я вышла в коридор.
Жанна стояла в тёмно-зелёном платье, с распущенными волосами, в длинном пальто, с маленькими серьгами и этим своим лицом: будто она не из такси вылезла, а только что вышла из жизни, которая ей по размеру.
За ней стоял Максим.
Её Максим.
Высокий, широкоплечий, с пакетом в одной руке, коробкой с тортом в другой и с таким выражением, будто он привёз не женщину на семейный праздник, а тайну мироздания в туфлях на каблуках.
— Максим, аккуратно с тортом, там безе, — сказала Жанна, даже не оборачиваясь.
— Я держу, — ответил он.
— И вино не ставь к батарее.
— Не поставлю.
— И поцелуй меня, я пережила таксиста, который всю дорогу рассказывал про курс доллара.
Максим поставил пакет прямо на пол, наклонился и поцеловал её, в губы, при всех, как будто ему её всегда было мало.
Мама засмеялась.
— Жанночка, ну ты как всегда.
Как всегда.
Я сжала полотенце в руках и пошла обратно на кухню.
За столом всё тоже было «как всегда».
Я бегала между кухней и комнатой. Сергей ел, хвалил мясо, но как-то общо: «вкусно».
Спасибо, конечно. Великое признание.
Жанна сидела рядом с Максимом, пила вино маленькими глотками и говорила с мамой о каком-то спектакле. Не выпендривалась. Не привлекала внимания. Просто говорила — и все слушали. Даже Сергей, который вообще театр терпел только до буфета.
Максим не отрывал от Жанны глаз.
Даже неприлично. Мужчине сорок один год, серьёзный человек, свой бизнес, машина, квартира, а смотрит так, будто у него прямо сейчас под кожей всё ходит ходуном. Жанна только повернёт голову — он уже улыбается. Коснулась его плеча — у него лицо меняется. Попросила передать соль — он подаёт, будто она не соль попросила, а разрешила жить.
— Максим, мне вот тот кусочек, с краю, где больше крема, — сказала она, когда разрезали торт.
— Сейчас.
— И не делай вид, что тебе всё равно, ты тоже хочешь с кремом.
— Я хочу всё, что хочешь ты.
Она посмотрела на него и улыбнулась. Он сразу наклонился ближе за поцелуем.
Я отвела глаза.
Ну правда, невозможно.
Мама умилилась:
— Какие вы красивые.
Я чуть не сказала: «Кто бы сомневался».
Сергей в этот момент ткнул вилкой в тарелку и сказал мне:
— Оль, а мне чай нальёшь?
Я встала.
Жанна посмотрела на меня:
— Оль, сядь. Я налью.
— Не надо, — сухо сказала я. — Я сама.
Она пожала плечами.
Вот это её «пожала плечами» я знаю. Будто она вообще не понимает, что я весь день на ногах. Будто это просто мой выбор, а не необходимость. Будто можно было не тащить.
Можно, наверное.
Если ты Жанна.
Если у тебя мужчина, который сам встанет, сам нальёт, сам унесёт тарелки, сам заметит, что у тебя замёрзли руки, и возьмёт их в свои.
Максим, кстати, именно это и сделал. Через минуту. Жанна сказала, что у окна сквозит. Он поднялся, принёс ей мамин палантин, накинул на плечи и сел обратно, положив руку ей на талию.
Я подумала: дрессировка.
Потом посмотрела на его лицо и поняла, что нет. Не дрессировка.
Хуже.
Он хотел.
Ему нравилось.
Ему нравилось вокруг неё бегать. Нравилось трогать её, ловить её просьбы, видеть, как она принимает это всё спокойно, будто так и должно быть. Он был не унижен, не затюкан, не обобран. Он был счастлив. И от этого злило ещё сильнее.
Потому что если мужчина счастлив, когда женщина хочет и берёт, тогда что делать нам, которые всю жизнь учились не хотеть и давать?
После горячего мужчины ушли на балкон. Мама легла отдохнуть на диван. Жанна пошла в ванную, а я понесла тарелки на кухню.
Сергей, разумеется, остался в комнате. У него был важный разговор с маминым соседом про зимнюю резину.
Я поставила тарелки в раковину, включила воду и услышала в прихожей голос Максима. Он говорил по телефону, недолго. Потом зашёл на кухню за водой.
Вот тогда я и решила.
Не специально. Не так, чтобы заранее придумала план. Просто он стоял рядом, высокий, спокойный, с этим своим лицом влюблённого идиота, и мне стало почти жалко его. Ну правда. Хороший мужчина. Сильный. Щедрый. А Жанна сколько ни получит — ей всё мало. Сегодня крем с торта, завтра море, потом ещё что-нибудь.
— Максим, — сказала я.
Он обернулся.
— Да?
— Можно я тебе кое-что скажу?
Он насторожился.
— Смотря что.
— Я по-доброму.
— Тогда говори.
Я вытерла руки полотенцем.
— Ты хороший мужчина. Правда. И мне просто... неприятно смотреть, как Жанна этим пользуется.
Он медленно поставил стакан на стол.
— Чем пользуется?
— Тобой. Твоей любовью, твоей щедростью. Она же привыкла, что вокруг неё все вертятся. Ей сколько ни дай — всё мало. Ты не видишь?
Он смотрел на меня без улыбки.
— Ольга, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я её знаю всю жизнь. Она всегда была такой. Ей всё легко достаётся, потому что она умеет заставить людей бегать вокруг себя. Ты думаешь, это любовь, а на самом деле…
— Так, — перебил он. — Слушай внимательно. Во-первых, ты о Жанне не знаешь вообще ничего.
Я даже рассмеялась.
— Я её сестра.
— И что? Она со мной была, когда у меня вообще ничего не было, и жизнь по швам трещала. Просто у нас обоих нет привычки жаловаться. Во-вторых, если мне будет нужно твоё мнение о моих отношениях, я сам спрошу. В-третьих, я был о тебе лучшего мнения.
У меня вспыхнуло лицо.
— Я просто хотела…
— Ты решила сказать гадость про женщину, которую я люблю. Мне. На кухне у её матери.
Я сглотнула.
— Максим, я же не враг ей.
— Жанна, между прочим, о тебе всегда говорит только хорошее.
Вот это ударило сильнее всего.
Я даже не сразу нашлась.
— Ну конечно, — сказала наконец. — Она великодушная.
Он посмотрел на меня с таким выражением, что мне стало противно от себя.
Но я быстро это задавила.
— Закрыли тему, — сказал Максим.
Взял стакан и вышел.
Я осталась у раковины. Вода лилась на тарелку, по пальцам текла жирная пена, а внутри всё кипело.
Вот ведь как она их выбирает. Даже защищать её умеют. Даже когда она не слышит.
И ведь он не закричал. Не начал спорить. Не оправдывался. Просто поставил меня на место, как чужую.
Хотя я хотела помочь!
* * *
Праздник закончился ближе к десяти.
Жанна уходила последней. Обняла маму, поцеловала её в щёку, потом подошла ко мне.
— Оль, спасибо. Ты сегодня столько всего сделала.
Я посмотрела на неё внимательно.
Вот она стояла передо мной: красивая, чуть уставшая, с растрепавшимися волосами. И говорила совершенно искренне — без издёвки, без снисходительности… И всё равно сквозило: ты сделала, а я сияла. Ты батрачила на кухне, а я блистала с вином и под обожающим взглядом мужчины. Ты — Золушка, я — принцесса, и мы не пересекаемся.
— Да ладно, — сказала я.
Она задержала взгляд.
— Ты устала?
— Нормально.
— Оль.
— Жанн, всё нормально.
Она кивнула, но не поверила. Я это видела. И от этого тоже стало зло. Ещё она меня жалеть будет! Наверняка думает, что я живу неправильно. Или что мой брак несчастливый. На свой бы посмотрела! Вот останется ее Максим с ней, когда она уже не будет молодой и красивой? Годы-то идут! Что она ему даст, если не может быть женой, хозяйкой, женщиной в доме? А?
Максим вернулся из прихожей, уже в пальто, протянул ей руку:
— Пойдём?
— Пойдём.
— Холодно. Я машину ближе подогнал.
— Какой полезный мужчина.
— Пользуйся.
Она засмеялась и взяла его под руку.
Я стояла в коридоре, смотрела, как он поправляет ей шарф, как она что-то говорит ему тихо, как он наклоняется к самому её лицу, слушает, улыбается — и у меня внутри всё сжималось от какой-то чёрной, неприятной тоски.
Сергей вышел из комнаты, зевнул:
— Оль, мы скоро?
Я посмотрела на него.
— Сейчас посуду домою.
— А, ну давай. Я пока такси вызову.
Вот и всё.
Сергей не плохой муж, правда. Он нормальный. Спокойный. Домашний. Не гуляет, не пьёт, зарплату приносит. Если попросить — поможет. Не всегда сразу. Но поможет.
Просто ему в голову не приходит смотреть на меня так, как Максим смотрит на Жанну.
Может, потому что я не Жанна.
А может, потому что я не умею так.
Нет. Глупости.
* * *
Дома я долго не могла уснуть.
Сергей заснул быстро, повернувшись на бок. На тумбочке мигал его телефон, из кухни пахло контейнером с салатом, который мама заставила взять «с собой, а то пропадёт».
Я открыла телефон.
Не знаю зачем.
У Максима была открытая страница. Жанна отмечала его редко, но он сам выкладывал иногда. И вот — сторис.
Первое видео: ночной город из машины. Жанна на пассажирском сиденье, улыбается. За кадром голос Максима:
— Эта женщина решила, что мы не едем домой, мы едем на реку пить кофе.
— Сегодня чудная ночь, милый. Преступление проводить ее дома.
Он выключил камеру. Почему-то я была уверена, что за кадром он сказал «Я тебя люблю».
Второе: бумажные стаканчики на капоте машины, тёмная вода за ограждением, фонари. Жанна стоит спиной, волосы по плечам, поворачивается, удивленная:
— Ты снимаешь?
— Да.
— Зачем?
— Потому что ты красивая.
Она улыбается — тепло, радостно. Не кокетничает даже. Просто принимает. Как будто это естественно: мужчина смотрит, хочет, снимает, говорит.
Третье: её рука в его руке. Подпись: «Увёз свою невозможную женщину к воде. Русалка».
Я выключила телефон.
Потом снова включила и посмотрела ещё раз.
Ну конечно.
Вот ведь наглость — второе счастье.
Сначала весь вечер сидит как королева, мужчина вокруг неё ходит, пальто, торт, палантин, кофе, река. Потом ещё и сторис такие, будто это не жизнь, а кино. И все будут смотреть, умиляться, писать сердечки.
А кто-то мыл посуду.
Я повернулась на другой бок и уставилась в темноту.
Сергей во сне пробормотал что-то невнятное, потянул на себя одеяло.
Я дёрнула край обратно.
Хорошие девочки моют посуду, молчат, не просят лишнего и любят бескорыстно.
Плохие хотят кофе и реку после семейного застолья.
И почему-то получают.
Автор: Анна Измайлова
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>